RunningHub

В 1999 году мне довелось познакомиться с Алексеем Смертиным. Уже тогда молодой полузащитник «Локомотива» и сборной России поразил меня своей рассудительностью. В моей памяти навсегда сохранился рассказ из нашей беседы в Тарасовке: как его отец в Барнауле заставлял его в детстве бегать на девятый этаж наперегонки с лифтом, чтобы закалить и физические данные, и волевые качества.

Мы поддерживали связь, находясь в разных уголках планеты. В частности, в Лондоне, где Алексей в 2005 году, войдя в состав «Челси», стал вторым российским футболистом, удостоенным звания чемпиона Англии после Андрея Канчельскиса; в Кейптауне, где он освещал ЧМ-2010; и в Цюрихе, где, уже после завершения карьеры игрока в относительно раннем возрасте, 34 года, он выступал в качестве посла заявки России на проведение ЧМ-2018. Я всегда ценил его речь и глубину мысли, которые значительно превосходили рамки обычного футболиста.

Бег марафонов и ультрамарафонов, которым он посвятил более десяти лет, изменил к нему отношение. Создалось впечатление, что привычная жизнь Смертину приелась. Я узнавал, как он успешно завершил все шесть крупнейших мировых марафонов — в Соединенных Штатах, Великобритании, Германии и Японии, как неделю бежал под палящим солнцем в пустыне Сахара, как недавно при минус сорок градусов преодолел полсотни километров в якутском Оймяконе, на полюсе холода, — и с удивлением отмечал его стремление в зрелом возрасте открывать в себе новые грани. Когда осознаешь, что перед тобой почти современник, который совершает то, на что ты никогда не решился, — это вызывает восхищение, близкое к потрясению. А для журналиста — это повод услышать и понять.

В своем блоге и нескольких интервью он всесторонне описал события, связанные с оймяконским приключением, и дальнейшее подчеркивание этой темы не представлялось целесообразным. Захотелось увидеть не отдельный эпизод, а общую ситуацию. Смертин с готовностью откликнулся на это предложение — и в течение двух с половиной часов несколько раз произвел сильное впечатление. Учитывая наш более чем двадцатилетний опыт общения, разговор велся на «ты» — и, на мой взгляд, такой формат соответствовал уровню открытости.

Я собирался заключить, что в отечественном футболе не найти человека, подобного Смертину, но затем передумал — он давно вышел за его пределы. Оказалось, его не привлекает современная игра. Он существует в собственном, отличном от реальности мире.

Одержать победу над чемпионами мира на «Стад де Франс» куда труднее, чем преодолеть дистанцию в 50 километров по Якутии при температуре минус сорок градусов

— Я уже подробно рассказал об экстремальном ультрамарафоне в Оймяконе. Но отвечу на вопрос: что сложнее – одержать победу над сборной Франции, действующими чемпионами мира, на «Стад де Франс» или преодолеть дистанцию в 50 километров в Якутии при сорокаградусном морозе? Хотя, вероятно, это абсолютно разные вещи.

— Схожие. Если не учитывать мелочи, то обыграть Францию значительно труднее, чем пробежать Оймякон. Более того, победить французов, по моему мнению, даже сложнее, чем справиться с суточным бегом, к которому я сейчас готовлюсь. Хотя это смогу сказать только 2 мая, когда финиширую.

Выход на поле и противостояние сопернику – это непосредственное физическое воздействие, особенно когда речь идет о таком уровне мастерства, атлетизма и других качеств, как во Франции. Когда бежишь в Оймяконе, соревнование в первую очередь происходит с самим собой. Хотя и с другими – мы соревновались с одним парнем, и решался вопрос, кто из нас двоих займет первое место в возрастной категории 50+. Однако у нас не было никакого физического или психологического воздействия друг на друга, мы не кричали друг другу, я не прыгал ему в ахиллы. Кстати, я был неуступчивым, жестким футболистом, но никогда не нападал на соперников и не отправлял их на операционный стол, и я этим горжусь. А здесь мы просто бежим и определяем, кто лучше справится с собственными ограничениями.

Поэтому я полагаю, что футбол – это вид спорта, требующий значительных усилий. В первую очередь, это связано с психологическими аспектами, которые играют решающую роль. Во время матча возникает желание избежать ответственности, особенно в критические моменты, переложить ее на другого, укрыться за спиной товарища по команде. К сожалению, подобное проявление слабоволия свойственно даже опытным и квалифицированным футболистам.

— Разве проще ощущение, что в марафоне или ультрамарафоне исход результата целиком лежит на тебе?

— Да, это проще. Бег побуждает к действию, не позволяя оглядываться назад и переживать из-за недобежанного участка, неловкого приема мяча и тому подобное. Не возникает потребности искать виновных — будь то партнер или тренер. Не происходит самобичевания за допущенную ошибку. Здесь, в беге, ответственность лежит исключительно на тебе. Других объяснений не существует. Поэтому психологически бежать легче.

Подготовка имеет огромное значение. Сейчас я уже полгода готовлюсь к суточному бегу, и каждая неделя в этом процессе важна. В АПЛ, к примеру, предсезонка длилась всего три недели – и спортсмен вливался в сезон, еще не полностью восстановив функциональную готовность благодаря тренировочным матчам. Однако в футболе есть навыки, отточенные до автоматизма, которые невозможно утратить во время отдыха. Я и сейчас смогу обработать мяч, даже обутый в беговые кроссовки.

Занимаясь в футбольной школе с семи до семнадцати лет, ты закладываешь основу, которая остаётся с тобой навсегда. Это похоже на иностранный язык, который уже усвоен на глубинном уровне. Сейчас я нечасто использую французский, но стоит оказаться там, как я быстро возвращаю те языковые конструкции, которыми пользовался, живя во Франции. Ведь необходимая база уже сформирована. А марафон, если ты месяц не тренировался, — это как будто тебе нужно ехать в новую страну, чтобы учить язык с нуля.

При подготовке к марафонам функциональная готовность играет гораздо более значимую роль, чем в футболе. С одной стороны, это сложнее, поскольку в течение длительного периода нельзя позволять себе снижать интенсивность тренировок. С другой стороны, это проще, так как ты уверен, что если проявишь выдержку и не сдашься, то обязательно добьешься успеха. В футболе же никто и ничто не может гарантировать победу, особенно когда соперник кажется сильнее на бумаге. Поэтому одержать победу на «Стад де Франс» было сложнее…

— Существует ли какой-то конкретный стимул, чтобы решиться на экстремальный забег, например, через Сахару или в Оймякон, где нет внешнего давления или необходимости? В футболе вы являетесь частью коллектива, а здесь всё зависит исключительно от вашей личной воли.

— Луис Энрике стал источником вдохновения для участия в семидневном ультрамарафоне по Сахаре.

— Чем?

— Несколько лет назад я читал о том, что он пробежал этот маршрут. В то время я ограничивался стандартными марафонами, и Сахара казалась мне чем-то нереальным. Однако, прочитав об этом, я сначала подумал: «Невероятно, какой футболист!» Я представлял, насколько это может быть сложным. Но именно тогда я осознал, что это возможно. И тут же возник вопрос: «Почему я не могу сделать то же самое?»

Затем я повстречал земляка из Алтайского края, Андрея Дерксена, который трижды подряд побеждал в ралли «Сахара» (с 1994 по 1996 год. — Прим. «СЭ»). Заметив этого худощавого взрослого мужчину, я окончательно убедился: «Все, я тоже буду бежать». А Оймякон после Сахары… Существует устойчивое выражение: «Бросает то в жар, то в холод». Я принял его слишком буквально, ха-ха.

— Как после этого можно было надеть костюм, повязать галстук и отправиться на работу в Дом футбола?

— Я люблю это! Иногда. После поездки из Оймякона, когда я был измотан этой спортивной формой, теплой шапкой, первым делом побрился, даже намеренно повязал галстук, который мог бы и не надевать… Мне очень хотелось костюма, рубашки, определенной элегантности! И было приятно, что в РФС не проходило мимо двух человек подряд, чтобы один из них не поздравил. Создавалось ощущение, что ты выиграл, скажем, чемпионат мира. Хотя я уже делился своим мнением, что в футболе – сложнее…

Разговоры о футболе мне не интересны. Гораздо увлекательнее обсудить Бродского, Сенеку или биохимию

— Я хотел бы более детально изучить твою новую жизнь, разобраться в ее происхождении и основных чертах. И узнать ответ на вопрос, который возникает у всех, когда речь заходит о тебе и твоем хобби. Что послужило причиной?

— Мне также хочется поделиться этим опытом. Многие могут воспринять это как нечто отклоняющееся от общепринятых норм, и я готов с этим согласиться. Однако у меня все это происходит осознанно, а не спонтанно. Это сложная система нагрузок и ограничений, своего рода философия, вытекающая из любви. И уж точно не из стремления к успеху, ведь это не соревнование. На поле я полностью реализовал себя, и даже превзошел ожидания, вычерпал все ресурсы. В беге доказываешь только самому себе.

Участие в ультрамарафоне по Сахаре предоставило мне шанс поразмышлять о еще одной, метафизической стороне бега. Бег – это и есть медитация. Как писал Мураками, если я не ошибаюсь: «Я бегу — значит живу». Я убедился, что бег стал для меня способом отделить мой внутренний мир от внешнего и всех сопутствующих ему проблем. Это моя свобода, когда нет необходимости играть роли или скрывать истинные эмоции. Бег – это время, когда ты абсолютно естествен, и тебе не нужно демонстрировать себя кому-либо.

— Является ли это также методом, позволяющим отстраниться от потока внешней информации, которая нередко оказывает угнетающее воздействие?

— Я не могу утверждать, что полностью изолирован от внешнего мира, однако сознательно избегаю глубокого погружения в информационное пространство. У меня есть собственное пространство, свой путь – эта дорожка, по которой я бегу. Но ты прав: благодаря бегу я укрепляю границы своего внутреннего мира. Проникнуть и каким-то образом повредить его становится гораздо сложнее, и с течением времени эта защита становится все прочнее. В настоящее время меня практически невозможно задеть, и я свысока смотрю на тех, кто не способен это осознать, – особенно на коллег по футболу. И когда кто-то обвиняет меня в зависимости, я отвечаю, что зависимость от бега гораздо предпочтительнее, чем зависимость от наркотиков и алкоголя, от бездействия и слабоволия.

Мне нравится бегать в одиночестве. Ребята нередко предлагают присоединиться к моей тренировке, но я говорю им: «Мне комфортно одному, прошу прощения. Нельзя ли мне пробежаться в одиночестве?» Именно в такие моменты я достигаю состояния внутренней гармонии — а мой внутренний мир, как мне кажется, довольно насыщен. И я не пытаюсь изменить чье-либо мнение. Особенно это касается людей, далеких от спорта, которые высказывают самые нелепые замечания, касающиеся бега, например: «Он бежит от себя».

— То есть?

— Иными словами, от собственных трудностей. Мне это неинтересно, я даже не вступаю в споры, могу просто отшутиться. Если человек искренне хочет понять, почему я это делаю, — я, конечно, поделюсь. Я полагаю: когда кто-то, лишь для того чтобы изменить обстановку, отправляется в другую страну, в другой климат, привозя с собой весь груз своих психологических проблем, — это, на самом деле, бегство от самого себя, из которого, как правило, не удается добиться каких-либо результатов. А я, напротив, стремлюсь к себе. К тому, с кем мне всегда приятно, ха-ха.

— Вы говорили о зависимости от наркотиков и алкоголя, и это натолкнуло меня на размышления. Вспомните состав нашей сборной на Евро-2004. Там был и вы, и, к примеру, Алексей Бугаев, который выбрал совершенно иной путь. Он пристрастился к алкоголю, потерял все, был заключен в тюрьму за распространение наркотиков… Его больше нет в живых. Как могло случиться, что два человека играют в один вид спорта в один период времени и затем расходятся такими разными путями?

— Всё предопределено твоим внутренним состоянием, твоими убеждениями. Игра остается неизменной, но люди все разные. Да, она сплачивает нас, но когда-то завершается. Я должен признаться, что у меня нет близких друзей из мира футбола, и осталось лишь несколько человек, с кем я поддерживаю более или менее регулярное общение. Наверное, сейчас со мной неинтересно говорить о футболе, тренерах, трансферах. Многие игроки мне неизвестны, я за ними не слежу. Какие темы мне предлагать для разговора? Зато со мной можно поговорить о Бродском, Сенеке, биохимии, о том, из чего состоит человек. Я пошел развиваться в ином направлении и не утверждаю, что оно лучше. Это просто другой путь.

У каждого человека свой жизненный путь. Путь Бугаева, к сожалению, сложился именно таким, и я не могу его критиковать. Особенно учитывая, что никому не стоит закладывать планы на будущее, ведь решающий момент может наступить уже завтра, в любой момент времени. И я полностью осознаю это.

Сегодня я полностью удовлетворен своей жизнью. Меня переполняет радость от моей деятельности и я испытываю чувство гордости. Шопенгауэр когда-то ясно разделил понятия гордости и тщеславия. Гордость – это внутренняя уверенность в собственной уникальности и значимости. А тщеславие – стремление убедить окружающих в твоей исключительности и высокой ценности. Раньше я был подвержен тщеславию – в период моей карьеры футболиста. Голы, победы, телевидение, публичность, узнавание – все это создает благоприятную среду для развития тщеславия. А теперь я испытываю гордость. Гордость за выполненную работу, за то, чем я занимаюсь в настоящее время.

— Как раз хотел спросить, не возникало ли ощущение недостатка внимания со стороны окружающих, когда я начал бегать марафоны, и не было ли желания заполнить этот пробел чем-то другим?

— Клянусь, этого не происходило. И нет у меня стремления к быстрому карьерному росту. Как-то мне сказали: «Алексей, вы сейчас руководите целым департаментом в РФС, а не каким-то отделом. Порадуйтесь». Но я нахожу радость в содержании своей работы — вовлечении людей с инвалидностью в футбол и в помощи тем, кто в ней нуждается. А должность директора департамента… И что в этом такого? Я не смог сдержаться и ответил на это замечание: «Это, конечно, хорошо, но как я могу воспринимать это всерьез после того, что произошло в моей жизни, после капитанской повязки в сборной России, после чемпионства в «Челси», в сильнейшей лиге мирового клубного футбола? Как вообще можно сравнивать эти вещи?!»

— Опасность заключалась в том, чтобы жить воспоминаниями. С этим сталкиваются многие спортсмены, как известные, так и менее известные. Однако необходимо постоянно совершенствоваться. Недавно я услышал одну формулу: самое важное, чтобы человеку было интересно в общении с самим собой.

— Возможно, я становлюсь мизантропом, но сейчас мне очень нравится находиться в одиночестве. Я не испытываю скуки. В этот период моей жизни я развиваюсь в различных областях. Футбол – это вертикальный путь в карьере, а горизонтальное развитие включает в себя приобретение знаний, изучение языков, чтение стихов и книг, а также углубление в психологию. Сейчас я изучаю биохимию, читая работы известного ученого Николая Амосова, который служил хирургом во время Великой Отечественной войны и пережил многое. И я понимаю, что у меня начинает вырабатываться фенилэтиламин – своего рода внутренний стимулятор, требующий достижения поставленных целей. А окситоцина у меня уже достаточно, поскольку он синтезируется в процессе взаимодействия с другими людьми. Мне стали более интересны индивидуальные задачи.

Амосова известная фраза находит отклик: «Врачи борются с болезнями, а заботу о здоровье необходимо предпринимать самостоятельно». И с возрастом, эта забота должна становиться все более осознанной. Существует понятие геном – это полный набор генетической информации, содержащейся в клетке. И начиная с 28 лет, он инициирует процесс саморазрушения организма, известный как антропоптоз. Этот процесс продолжается до 40 лет. Но ведь люди доживают и до ста лет. Безусловно, существуют обстоятельства, предопределенные генетически – когда, например, судьба предрекает падение кирпича на голову или роковую аварию на самолете или в автомобиле. Я говорю о другом.

Как меняется жизнь людей после сорока лет? Суть в том, что начиная с сорока лет и далее, можно регулировать работу собственной дофаминовой системы, находя отдушину в увлечениях. Через постановку целей, выполнение задач и обретение смысла. Через любовь. Всё строится на любви. И бег стал для меня одним из таких проявлений любви. Жена отлично это понимает и приняла тот факт, что мне нужно время для бега, ха-ха.

Я почти каждый день размышляю о смерти. Это помогает мне чувствовать себя спокойнее и жить более осознанно

— Неслучайно утверждают, что любовь и страх — основные движущие силы человеческих поступков.

— В жизни я никогда не брался за дело без энтузиазма. Если я начинал что-то и понимал, что не испытываю к этому любви, я прекращал. Например, комментирование футбольных матчей. Не могу сказать, что у меня не получалось. Сейчас, как мне кажется, я владею этим неплохо и, вероятно, мог бы стать востребованным экспертом на телевидении. Но мне просто не хочется, поскольку я не испытываю к этому чувства. Кроме того, современный профессиональный футбол меня не привлекает.

Я доволен своей деятельностью. Моя трудовая книжка находится в РФС, где я руковожу департаментом устойчивого развития, то есть занимаюсь социальной сферой. По сути, я обеспечиваю участие людей с ограниченными возможностями в футболе. Это сложно назвать работой, хотя каждый пятый день месяца я получаю сообщение об оплате труда. Эта сумма, конечно, на один ноль меньше, чем когда я был профессиональным футболистом, — но для меня это не так существенно, как возможность приносить пользу другим людям.

Неслучайно на поле я играл на позиции опорного полузащитника, которую сам называл «такелажником» – от штрафной до штрафной. Я перехватывал мяч, отдавал его атакующим полузащитникам, крайним игрокам или нападающим, чтобы они могли забить гол, или не забили. Если это происходило, я снова бежал, продолжал бороться и отбирал мяч. Я действовал ради достижения командной цели. Подобная задача стоит передо мной и в работе. Это навык, который я развивал с самого детства: не раздумывать, стоит ли бежать, будь то товарищеский матч или официальный, домашняя игра или выездной. Бежать!

Отец избавил меня от рефлексии строгим воспитанием. Я не привык искать оправдания бездействию или находить внешние причины, как это делают многие. По всей видимости, я – одно из немногих исключений, кто ищет поводы для действия, даже если это затруднительно.

Ты упомянул страх как один из основных стимулов. Однако длительное поддержание состояния страха – задача непростая. Страх, подобно обману, требует значительных затрат энергии. Кратковременный страх сопровождается выбросом адреналина и кортизола, и это является естественной реакцией. Однако, если чувство страха сохраняется продолжительное время, это нежелательно, поскольку кортизол называют гормоном смерти. Можно ли немного углубиться в вопросы биохимии?

— Это необходимо! Я вряд ли буду читать и слушать ученых, занимающихся этой темой. А вот услышать это от тебя — уже интересно…

— У меня, как оказалось, не адреналин, а норадреналин — гормон, отвечающий за атаку и достижение цели — вырабатывается не только во время бега. Это принципиально разные процессы. Яркий тому пример — поведение лисы и зайца. Заяц, спасаясь от лисы, бежит и испытывает страх, в результате чего вырабатывается адреналин. А лиса, предвкушая добычу, проявляет признаки готовности к действию, поскольку запускаются процессы, связанные с норадреналином. Именно норадреналин способен полностью восстановить иммунную систему, что является защитой от различных заболеваний.

— Как ты во все это до таких глубин внедряешься?

— Я уделяю много времени чтению и прослушиванию подкастов, в которых делятся знаниями экспертов. Недавно в аэропорту я познакомился с Алексеем Ситниковым — ученым, обладающим докторской степенью в области психологии, экономики и философии. — Прим. «СЭ»), и для меня это стало значимым событием. Ранее я никогда не проявлял инициативу в знакомствах, не фотографировался с кем бы то ни было, но в этот раз возникло желание сделать это, поскольку он пользуется моим глубоким уважением. Именно благодаря его работам я впервые узнал о норадреналине.

Я глубоко интересуюсь этим вопросом, особенно с биохимической точки зрения: как объяснить тот факт, что с возрастом я чувствую улучшение беговых показателей и выносливости? Поэтому я изучаю работы таких авторов, как Амосов, который прожил до 89 лет, несмотря на пережитую войну и имевшиеся у него проблемы с сердечными клапанами. Он придерживался научного подхода к физической активности, считая важным ежедневно выполнять тысячу активных упражнений, включая пробежку на три километра.

— В 2012 году ты сам защитил кандидатскую диссертацию по психологии. Поэтому не удивительно, что твоя речь изобилует специальными терминами. Неужели научная степень и участие в марафонах как-то связаны, и она позволила тебе глубже понять себя?

— В 2010 году я был членом Заявочного комитета чемпионата мира по футболу 2018 года. После получения права на проведение турнира поступил в академию управления РАНХиГС. Именно тогда меня заинтересовала тема социальной ответственности в футболе. Кандидатская диссертация стала стимулом для занятий тем, чем я сейчас занимаюсь в РФС, а не бегом. Сейчас я воспринимаю футбол не только как спорт, но и как социальный феномен, смотрю на него иначе, чем прежде – как на платформу, которая способна объединить людей с ограниченными возможностями здоровья.

— Что касается страха, то, на мой взгляд, подобные испытания, как недельное пребывание в Сахаре при экстремальной жаре и преодоление 50 километров в Якутии в условиях сильных морозов, представляют собой реальную угрозу для жизни. Возникает вопрос, не испытываешь ли ты опасения перед возможной смертью на дистанции или перед тем, что заболевание станет настолько серьезным, что поставит под угрозу дальнейшее участие?

— Нет. Здесь проявляется философия стоицизма, которую я глубоко усвоил, изучив труды Марка Аврелия, Сенеки и Эпиктета. Их взгляд на смерть также понятен: каждый из нас идет по определенному пути, и никто не живет вечно, что, к тому же, было бы небезопасно и утомительно. Если бы завтра наступил мой последний день, то я бы выразил лишь благодарность за все пережитое. Именно так я и живу, стремясь к стоическим идеалам, которые рассуждают в подобной манере. Я размышляю о смерти, и это помогает мне жить более легко и насыщенно.

— Почему?

— Я ощущаю всё большее наслаждение, если говорить современным языком, «здесь и сейчас». Оно превосходит то, что испытывает человек, строящий планы на будущее, такие как приобретение жилья, самореализация, карьерный рост до генерального директора и увеличение дохода в полтора-два раза через десять лет. Подобные размышления мне не свойственны. Возможно, поэтому Александр Башлачев, СашБаш, является для меня музыкантом номер один. Его творчество отличался фатализмом. Я ни в коем случае не стремлюсь привить это кому-либо. Однако между нами существует глубокая внутренняя связь.

Я проживаю этот день, возможно, благодаря удовлетворению своих базовых нужд и самореализации через футбол. Однако этот путь мне не был усыпан розами, он не был подарком. Я упорно тренировался, работал над собой, постоянно добиваясь своего места в команде, начиная с барнаульского «Динамо» и заканчивая «Челси» — где, к сожалению, не смог закрепиться, так как на этой позиции играл Клод Макелеле, признанного лучшим опорным полузащитником мира того времени. Но я не сдавался и продолжал попытки!

После удовлетворения базовых потребностей и достижения самореализации приходит ощущение свободы. Ты занимаешься любимым делом, вовлекаешь людей с инвалидностью в футбол и преподаешь в Сколково. В прошлом году меня официально признали экспертом этой бизнес-школы. Я говорю не о бизнесе как таковом, а о футболе как о методе, поскольку любая компания – это команда, где важны лидерство, сплочение коллектива, постановка целей и мотивация. В этом они схожи с игрой, которой я посвятил много лет. У меня есть сопоставительные данные о формировании команд, полученные на основе опыта трех разных стран.

Я разъясняю людям, что операционным управлением в футболе руководит не тренер, а игрок, лидер, капитан команды. В хоккее практикуется смена пятерки через короткие промежутки времени, с использованием наложений и перегруппировок звеньев. В волейболе, баскетболе и пляжном футболе есть тайм-ауты, позволяющие существенно повлиять на ход игры. А в футболе таких возможностей нет; для меня он напоминает марафон, и ни один тренер, каким бы гениальным стратегом, как, например, Моуринью моего времени, не сможет просчитать все нюансы в одиночку. В мое время, к тому же, разрешалось всего три замены. Я говорю об этих аспектах футбола, а не о схемах вроде 4-4-2 или современных построениях. Которых, кстати, досконально не знаю, поскольку не слежу за футболом.

— Так, еще раз. Ты сейчас вообще не смотришь футбол?

— Нет. За прошедшие годы я смотрел лишь чемпионат мира в Катаре, и то только начиная со стадии плей-офф. Даже Лига чемпионов не вызывает у меня желания к просмотру, хотя я слежу за событиями и читаю новости. Могу изредка посмотреть игру, например, «Зенит» — «Спартак», если позволяет свободное время и жена занята чем-то другим. Когда я в последний раз был на стадионе — уже не припомню.

Игорь Семшов, даже когда был игроком, всегда с удовольствием наблюдал за футбольными матчами, и эта привычка у него сохранилась. Тогда мне казалось это необъяснимой страстью. Сам я не смотрел футбольные игры даже во время выступлений, а теперь – и вовсе. Но самому мне играть доставляло огромное удовольствие. А прекратил я, потому что перестал испытывать к нему любви. Как я уже отмечал, я не занимаюсь тем, что не вызывает у меня положительных эмоций.

— Я хотел узнать, почему вы так резко, в 34 года, после «Фулхэма» завершили карьеру. Теперь всё ясно.

— Считаю, что важную роль здесь сыграл и отец, поскольку он с юных лет заставлял нас с братом выполнять огромный объем работы. Именно поэтому, вероятно, Женя рано завершил карьеру, и я тоже. Я много времени проводил с мячом, мне нравилось играть, но отец настаивал на постоянном повторении одних и тех же действий: принимать мяч вполоборота, одновременно поворачивая голову, чтобы оценивать ситуацию и четко понимать, какие действия предпринять в момент приема. Со временем я полюбил эту последовательность действий. Как я говорю, сумел сделать ее источником удовольствия, поскольку в ее основе лежала огромная страсть к футболу. И благодаря отцу я научился проявлять выдержку, это качество стало неотъемлемой частью меня и принесло мне значительные преимущества в карьере. Однако, очевидно, нас с братом заставляли работать настолько интенсивно в детстве, что этой любви к рутине хватило лишь на ограниченный и не продолжительный срок. Но внутри меня сохранилась привычка и приверженность тренировочному процессу.

В сложной ситуации люди часто действуют не так, как предполагали, а в соответствии со своим уровнем готовности. Я делал ставку на подготовку, на стабильность. В детстве, добившись успеха, можно услышать от других: «Я — бразилец!» Сейчас, вероятно, аргентинцев и испанцев называют чемпионами мира и Европы. А когда вырастаешь, то после побед на виду яркие игроки, а в поражениях думаешь: «Игорь допустил ошибку», «Артем непонятно, что делал в свободное время». А сам при этом чувствуешь себя неплохо».

Я хочу сказать, что футбол, будучи командным видом спорта, может быть непредсказуемым, и когда счет не в пользу твоей команды, возникает желание переложить вину на других, укрыться за спинами товарищей. Заслуга моего отца заключается в том, что он привил мне стойкость, сделав ее ведущей чертой моего характера. Когда команда терпит поражение, более известные и высокооплачиваемые футболисты зачастую теряют концентрацию и желают скорейшего окончания матча, опускают руки. А я продолжаю усердно работать, стараюсь и двигаюсь вперед, как, собственно, и сейчас, но уже без мяча…

— Что послужило отправной точкой для вашего интереса к самосовершенствованию, к чтению философов, поэтов и писателей, чьи произведения непросты для понимания?

— Я проявляю любопытство ко всему, постоянно задаю вопросы и интересуюсь разными вещами. Например, мне посоветовал прочитать Фаулза Егор Титов. Я отчетливо помню, что в 2002 году, перед поездкой на чемпионат мира в Японию, нас пригласили в Останкино, где мы обсуждали книги в прямом эфире. Сергей Семак читал Ремарка, а Титов – Фаулза. Я попробовал обоих авторов, но больше всего мне понравился последний. А Илья Казаков порекомендовал мне Бродского – и этот, уводящий ввысь стиль тоже оказался мне близок. Как и Шопенгауэр, который поразил меня своими размышлениями о человеческой глупости, проявляющейся в чрезмерной озабоченности чужим мнением. Раньше я тоже так переживал, но сейчас это беспокоит меня гораздо меньше, чем десять лет назад. Мнение окружающих для меня не имеет значения.

Не так важно, кто и когда познакомил тебя с чем-либо, а скорее то, как ты отреагировал на это и начал развивать в себе. В настоящее время у меня появилась возможность создать вокруг себя сообщество людей, общение с которыми доставляет удовольствие всем участникам. В основном это люди, увлеченные бегом. Среди них много успешных личностей, представляющих разные сферы деятельности. Если раньше мое окружение состояло преимущественно из футбольных фанатов, то сейчас спектр общения значительно расширился.

Я признаюсь, у меня немного друзей. И это, возможно, говорит о моей целостности и независимости, поскольку дружба часто нужна для взаимной поддержки и, в некоторой степени, для личной выгоды — чтобы в трудную минуту был кто-то, кто сможет помочь. Я не испытываю такой потребности, поэтому мой круг общения ограничен.

— Поддерживаете ли вы отношения с кем-либо из представителей футбольной сферы?

— С Женей Алдониным, Димой Сычевым и Андреем Аршавиным, которого я рассматриваю как наиболее талантливого российского футболиста. Можно ли охарактеризовать эти связи как дружбу? Вероятно, нет. Это скорее приятное взаимодействие.

— Какие размышления возникают у тебя в связи с тяжелой болезнью твоего бывшего товарища по команде — Евгения Алдонина, спортсмена высочайшего уровня, не имеющего вредных привычек?

— Мы поддерживаем с ним контакт, общаемся как по голосовой связи, так и посредством голосовых сообщений. Недавно я поздравил его с днем рождения (Алданину исполнилось 46. — Прим. «СЭ»). У нас совпадали взгляды, и когда он носил длинные волосы, мы даже были похожи по внешности. В сборной нас прозвали клонами.

Нас до сих пор принимают за кого-то другого! Иногда в метро ко мне подходят: «Здравствуйте. Вы же в ЦСКА играли?» — «Понятно, вы меня с Женей Алдониным перепутали. Я выступал за «Локомотив». Я спрашивал его: «Тебя часто со мной путают?» — «Путают!» — «Это тебя не расстраивает?» — «Вовсе нет, даже приятно!» А мне тем более радостно, ведь он моложе и привлекательнее. Однажды, после интервью, снятого в Оймяконе, под ним появились комментарии: «Он, должно быть, серьезно болен!» Даже в этом случае произошла ошибка…

Он всегда позитивно реагировал на просьбы о поддержке социальных инициатив, возглавил фонд, занимающийся адаптацией детей из детских домов, организовывал спортивные соревнования. Наши пути часто пересекались благодаря этому. На футбольном поле он проявлял такую же принципиальность, решительность и стремление помочь другим, отыграть за кого-то. Такой подход к детям находил отражение в его отношении ко всем людям, находящимся вне футбольного поля.

У меня с Женей много общего, и наши отношения складываются отлично. Я всегда говорю, что здоровье требует усилий, и он после завершения карьеры подтвердил это! Алдонин демонстрирует прекрасную игру в падел, я сам наблюдал и поддерживал его. У меня пока не получается добиться успеха в этом виде спорта, а он, будучи левшой и имея опыт игры в настольный теннис, выглядит великолепно. Среди наших футболистов ему нет равных в паделе! Он действительно очень спортивный человек. Но, очевидно, существуют факторы, которые нам не подвластны. Наша задача – противостоять им настолько, насколько это возможно, и находить пути преодоления. Предвидеть, что и когда произойдет, мы не в силах. Здоровья ему, он замечательный парень.

— Юрий Семин, под руководством которого ты выступал в «Локомотиве» в 1999 году, прокомментировал твой забег в Якутии?

— Да, я говорил в прессе, что в его команде я всегда много пробегал, лучше всех проводил функциональную подготовку и дорабатывал до конца. Благодарю Юрия Павловича за теплые слова. И это действительно так, и тренеры отмечали это качество.

— Кто еще из футбольного сообщества поздравил с Оймяконом?

— Сообщение оставил Саша Ерохин, мой земляк и ученик отца. Он, являясь действующим футболистом, уже получает образование по программе УЕФА, аналогичной той, что когда-то прошли Андрей Аршавин и я, стремится к профессиональному развитию и, я уверен, добьется значительных успехов. Артем Ребров, сам спортсмен-марафонец, тоже выразил свою поддержку. Это очень радует. Но я был потрясен, когда Юра Борзаковский, выдающийся легкоатлет, признался: «Я смотрю на тебя, ты мой пример для подражания». Я был ошеломлен.

Я готовлюсь к суточному бегу. Мне пока сложно представить, что это такое, но я уже играл в футбол на протяжении 26 часов подряд!

— Причина, по которой ты бегаешь, вероятно, стала ясна. Теперь рассмотрим вопрос иначе: какова цель увеличения дистанций, перехода от обычных марафонов к ультрамарафонам, выполнения этого в крайне сложных условиях? В чем смысл доводить себя до такого предельного напряжения?

— Как спортсмен, я не могу бегать без цели, пусть она меняется на разных этапах. Сейчас меня привлекает бег, потому что он помогает поддерживать тренировочный процесс. Я уже четвертый месяц готовлюсь к суточному бегу, и мне импонирует эта ежедневная рутина. Мне нравится регулярно выполнять одно и то же, постепенно увеличивая нагрузку. Я снова научился находить радость в рутине и полюбил ее. Ведь если в основе всего лежит любовь, то даже когда становится тяжело, что случается нередко, можно справиться с этим.

На данном этапе моя способность к терпению является ключевой для функционирования организма. Если говорить научным языком, это сформировавшийся паттерн, сложившаяся привычка, доведенная до автоматизма. Существует понятие «мотивационная реверсия», которое особенно заметно во время бега. Например, когда сам процесс не приносит удовольствия, а цель является единственным стимулом для движения вперед. Предположим, перед вами стоит задача пробежать марафон за три часа, и вы интенсивно тренируетесь, чтобы достичь этой цели.

Я долго, два года, работал над тем, чтобы пробежать первый километр марафона за четыре минуты, и это потребовало огромных усилий. В Казани я финишировал за 2 часа 48 минут, затрачивая на каждый километр 3 минуты 58 секунд. Но достигнув этого, я столкнулся с тем, что дальнейший прогресс невозможен. Осознав это, я перешел к ультрамарафонам, поскольку мне доставляло удовольствие само бегание. Прежде я был слишком сосредоточен на конечном результате, что мешало наслаждаться процессом – и я это осознал. После этого произошел пересмотр моей мотивации, от результата к процессу. Выступая в Сколково, я при этом говорю: «Сейчас, чтобы вы лучше поняли, выражусь языком секса».

— С этого места, пожалуйста, поподробнее.

— Если говорить метафорически, в беге я сторонник постоянного контакта, а не кульминации. При этом я утверждаю: «Мужчины оценят, женщины — проявят уважение». В ответ раздаются смешки!»

Мне очень нравится бегать, и в футболе тоже приходилось много бегать. Если разобраться, ты ведь немного контролируешь мяч на поле, не так ли? По данным статистики, это составляет всего один процент игрового времени. В остальное время ты находишься без мяча. Я говорю это в шутку, — но в ней есть доля правды, — что после завершения карьеры я просто отказался от этого процента, сохранив 99. Понятно, что когда ты в футболе действуешь в атаке и твои мысли заняты творчеством, время пролетает быстрее. А когда обороняешься — я ведь оборонялся очень часто, — то твоя голова больше загружена, и ты сильнее устаешь, поверь. Одна вещь тогда меня просто удивила.

— Какая?

— Олег Романцев использовал меня в сборной на позиции защитника, возложив персональные задачи. Я должен был постоянно принимать решения о том, когда нужно сыграть на опережение, когда позволить сопернику продвинуться, а когда подстраховать. Моя тактическая мысль была задействована в большей степени, чем когда я выступал в качестве опорного полузащитника! И, как явный показатель, после игр в обороне я часто не мог заснуть. В центре полузащиты я засыпал быстро и спал спокойно. А когда играл в защите — мой мозг настолько истощался, что возникали трудности с засыпанием.

В «Бордо» я выступал вместе с Ульрихом Раме, вторым голкипером национальной сборной Франции, который находился на позиции ниже Бартеза. В отличие от Англии, где после вечерних игр нам предоставляли день отдыха, во Франции проводились восстановительные процедуры – массаж и легкая пробежка. Раме и я всегда первыми укладывались на массажный стол, и он тут же засыпал. Я не понимал этого и спрашивал: «Что ты, собственно, бегал? Самый сложный твой рывок – это забег в ворота после пропущенного гола, чтобы его предотвратить».

Он заявил: «Ты не в состоянии понять меня. Моя концентрация значительно превосходит твою, независимо от того, сколько ты бежал. Поэтому я не испытываю физического утомления, а лишь психологическое, из-за чего ночью мне трудно заснуть. И я могу расслабиться только благодаря массажу». Позже я сам убедился в этом, когда начал играть в защите. Ответственность, возложенная на защитников, выше, чем на нападающих, а на вратарей – еще в разы.

— При чем тут бег?

— Несмотря на то, что в футболе голова всегда участвует в игровом процессе, в беге она свободна. Бег предполагает выполнение повторяющихся, механических движений. Я считаю бег естественным для человека — это ускоренная ходьба. Даже передача мяча партнеру с разворотом стопы является неестественным действием, не говоря уже о хоккее и других видах спорта. Поэтому, участвуя в марафонах и ультрамарафонах, я не выполняю ничего особенного — просто увеличиваю объемы тренировок.

Физически я чувствовал себя отлично после Оймякона, хотя и начал забег в уставшем состоянии. Если бы мне пять лет назад сказали, что я пробегу 42 километра, а через пять дней преодолею дистанцию в 50 километров в суровых морозах, я бы не стал отрицать возможность такого, но предположил: «Это будет очень непросто». А сейчас я осознаю, что это не является сложной задачей. И уже через два дня, несмотря на боль в пальце, я смог пробежать восемь километров по своей домашней дорожке.

Я увеличиваю показатели благодаря тщательно разработанной системе нагрузок и ограничений, включая соблюдение режима сна и питания. Сейчас я засыпаю в девять вечера, поскольку полноценный сон – мой главный способ восстановления. Никакие биологически активные добавки не оказывают столь же благоприятное воздействие. Дополнительные часы сна до полуночи позволяют мне легко просыпаться в пять-шесть утра и в семь уже быть на тренировке. Это мой распорядок.

— В настоящее время ты готовишься к суточному бегу. Объясни, что это представляет собой.

— Я пока не могу полностью представить это. Даже с моим опытом, превышающим десять лет, и после участия в забеге в Оймяконе, мне сложно понять, как эти ноги смогут нести тело на протяжении 24 часа без перерыва.

— Значит, сложнее преодолевать дистанцию в течение суток в условиях обычного климата, чем пробежать пятьдесят километров при минус сорок градусов?

— Я абсолютно уверен в этом. Холод безжалостен к небрежности и отсутствию организации. Мой обмороженный палец ноги – прямое тому подтверждение: когда я, после завершения дистанции, остановился для фотосессии с болельщиками и интервью с журналистами, всего за десять минут палец, уже поврежденный во время выступлений в Англии, примерз к носку – пришлось буквально отделять его.

— Скажи, пожалуйста, где тебе повредили палец, и как эта травма напоминает о себе спустя два десятилетия?

— Мне кажется, в «Фулхэме». Это было очень болезненно – на сгиб большого пальца наступили, словно железным шипом. Поэтому сейчас он деформирован, и кровоснабжение там затруднено, наблюдается наслоение ногтевой пластины. Я пытаюсь вылечить его уже третий год, но пока не удалось полностью восстановить. И во время бега марафонов я чувствую дискомфорт, поскольку кровообращение нарушено. Самым большим моим беспокойством перед забегом в Оймяконе были как раз пальцы ног, особенно этот – и, что характерно, во время самого забега я не почувствовал холода, но не заметил, как после него, в течение десяти минут, пальцы околели. Из-за недостаточного кровообращения он пострадал настолько, что я не мог нормально ходить, даже надеть ногу в кроссовок. Сейчас к брату приехал в валенках, а вчера специально купил велотренажер, чтобы можно было заниматься на нем в сланцах и поддерживать физическую форму.

Бег в такую стужу требует значительных затрат энергии. Я употреблял гели, большое количество, и все равно чувствовал голод. Расход энергии оказывается гораздо выше, чем в жарких условиях, например, в Сахаре. Там я бежал при температуре 47 градусов. Но если бы мне предложили не неделю, как мы провели там, а дистанцию в 50 километров, как в Оймяконе, с утренним стартом, – я бы выбрал Сахару.

Все это, я полагаю, не может сравниться с суточным бегом. В нем сложнее всего не только физически, но и психологически, поскольку отсутствует разнообразие: бег происходит по стадиону, четыре часа в одном направлении, четыре – в другом. Сутки игры в футбол были непереносимы для психики, несмотря на то, что там была возможность иногда отдохнуть на бровке, и каждые два часа полагались десятиминутные перерывы. А здесь – только бег.

В этом процессе очень важна роль сознания. Необходимо уметь отвлекаться. Более того, тренер советует: «Научитесь отвлекаться во время бега». Неоднократно слышал от опытных бегунов на длинные дистанции, что при повторяющихся движениях мозг способен немного расслабляться. Когда, конечно, не наступает глубокий сон, а наступает состояние легкой дремоты. Освоив это умение, легче будет справляться с усталостью.

Особую тревогу вызывает состояние опорно-двигательного аппарата. Как обеспечить передвижение тела в течение столь длительного времени? Я понимаю необходимую скорость – мне нужно пробегать десять километров в час. Однако, до настоящего момента мой самый продолжительный забег состоялся в Сахаре. Это была многодневный поход с рюкзаком, в котором эпизодически приходилось преодолевать сложные участки, требующие подъемов, а иногда – просто идти пешком. Тем не менее, я бежал непрерывно 82 километра за 12 часов 20 минут. А здесь предстоит преодолеть вдвое большую дистанцию. Пока не знаю, каким образом это удастся, но я готовлюсь к этому.

Непосредственно перед нашим общением я разговаривал с тренером, который ко мне готовит. Это мой двадцатый тренер в жизни. С восемнадцатью первыми я занимался футболом. Следующим стал Михаил Монастырский, который много лет готовил меня к марафонам, и мы достигли результата в 2 часа 48 минут в Казани. Это характерный подход советского тренера, для которого совершенно неважно, как он выглядит: независимо от того, сколько спортивной одежды ему привозят, он все равно носит кеды, которые прячут за батарею, когда приходят в манеж «Москвич» в районе Текстильщиков.

К суточному забегу меня с октября готовит человек, очень похожий на Александра Головина, футболиста «Монако». У него иная работа, иная методика. Он уже подготовил к подобным испытаниям товарища, старшего меня на четыре года, и тот установил рекорд России в своей возрастной категории — 260 километров за сутки. На мои опасения по поводу отсутствия опыта, он возразил: «Тебе и не требуется опыт, потому что ты будешь испытывать страх. А человеческая память устроена так, что будет возвращать тебя к этим неприятным ощущениям». С точки зрения психологии крайне важно подходить к задаче хорошо подготовленным, но не знать заранее, насколько тяжело будет.

Головин, откровенно говоря, не одобрял мое намерение участвовать в забеге Оймякон, так как это не входило в его планы. Поэтому он решил не вносить существенных изменений в программу подготовки к суточному бегу – и после моего возвращения из Таиланда, всего за пять дней до старта в Якутии, назначил мне тренировку-марафон в Подмосковье. Таким образом, непосредственно перед вылетом на ультрамарафон мне пришлось преодолеть 42 километра, проваливаясь в снег. Поэтому на старт Оймякона я пришел уставшим. Однако, физическая форма была на хорошем уровне, как и психологическая, и техническая подготовка.

— Монастырский не обиделся, что сменили тренера?

— Нет, у меня с Михаилом Исааковичем сложились дружеские отношения, он действительно очень талантливый человек. Он также увлекается футболом и хорошо в нём разбирается. Поздравил меня после Оймякона и сказал, что всегда рад видеть меня снова. Он объяснил: «Алексей, если вы хотите повысить свою скорость, у вас осталось немного времени. А ультрамарафон вы всегда сможете пробежать позже. Выносливость приходит со временем, а скорость теряется. Поэтому, если вы хотите пробежать марафон за 2.45 или 2.40, возвращайтесь, и мы вместе поработаем. Придётся приложить много усилий, но, возможно, у вас ещё есть потенциал для улучшения». И я подумал — может, мне стоит вернуться к эякуляции? Хватит фрикций, ха-ха!

Оймякон подарил мне незабываемые переживания. Эти чувства продолжали меня захватывать несколько дней, пока я не пришел в себя и не встретился с Головиным, чтобы обсудить наши дальнейшие планы и подготовку к «Ночи Москвы» 31 января (в итоге Смертин ее не стал проводить — решил поберечь заживающий палец. — Прим. «СЭ»). Организаторами этого мероприятия также выступают те же люди, которые проводят суточный бег. Забег длится шесть часов и проходит ночью по кругу в манеже в Крылатском. Для участников суточного бега это своего рода проверка, позволяющая оценить различные аспекты подготовки, в том числе и особенности питания, его усвоение организмом. Ведь существует мнение, что марафон преодолевают ногами, ультрамарафон — с помощью разума, а суточный бег — благодаря правильному питанию».

— Почему?

— Спортсменам разрабатывается индивидуальное питание, включающее большое количество чистых углеводов, без достаточного количества которых сложно будет показать результат на трассе. Бежать 24 часа без перерыва – это серьезное испытание. У меня также есть конкретная задача. Суточный бег – единственная дисциплина, где я могу выполнить нормативы мастера спорта, которые составляют 240 километров. Для звания кандидата в мастера спорта необходимо преодолеть 220 километров.

Я уже не смогу преодолеть дистанцию в сто километров с той скоростью, которая необходима для звания мастера спорта, не говоря уже о марафоне. Однако, учитывая мой возраст и накопленную выносливость, а также способность поддерживать нормативный суточный объем бега, я уверен, что справлюсь с этой задачей. Я знаю это, поскольку провел 26 часов подряд, играя в футбол, и понимаю, как поддерживать тело в состоянии нагрузки на протяжении такого времени.

Эта амбициозная цель поддерживается подготовкой и верой тренера в мои возможности. У меня даже возникла мысль: «Почему бы и нет?». Суточный бег состоится 1 мая на стадионе, кажется, в Измайлове. Представь, в мой день рождения. Старт запланирован на 10 утра – время моего рождения. Конечно, это по барнаульскому времени, а старт пройдет по московскому. Завершение пробега намечено на 10 утра на следующий день.

— Прошу прощения за деликатный вопрос, но как спортсмены решают вопросы личной гигиены во время соревнований? Особенно если возникает острая необходимость?

— Продукты, предназначенные для употребления в дороге, изготавливаются с учетом максимального содержания углеводов и не превращаются в…

— В то, что писатель Владимир Войнович охарактеризовал как «вторичный продукт».

— Да. Очень редко кто-то посещает туалеты во время забегов на длинные дистанции. Но, если потребуется, у каждого участника есть группа поддержки – мне, например, будут помогать четыре человека. Сын и его друг сменят друг друга с 10 утра до 10 вечера 1 мая, а Саша и Владимир, с которыми мы участвовали в марафонах и путешествовали по Сахаре, будут с 10 вечера до 10 утра 2 мая. Эти люди будут готовить пищу, кормить и поить бегунов на дистанции, когда они совершают круги. Если возникнет необходимость, достаточно просто позвать: «Саш, займи очередь!». Твой помощник займет очередь в одну из имеющихся кабинок, зная, что ты на следующем круге свернешь и направишься в туалет.

Вопрос посещения туалета я не рассматриваю, даже не снижаю темп. Бегуны, ориентированные на результат, обычно не делают остановок. Лишь в случае крайней необходимости – но на марафонах подобного со мной не происходило. Мой организм функционирует таким образом: я просыпаюсь, выпиваю воду, освобождаюсь и начинаю забег с пустым кишечником. Те, у кого возникает такая необходимость, и марафон проходит по городской местности, заходят в кафе. А если дистанция проходит на стадионе – используют туалетную кабинку.

— Очень информативно. А как к ультрамарафонам относится ваша семья?

— Я не рассказываю маме обо всем до конца, прибегаю к смягчениям. Как-то она узнала о Сахаре, поэтому пришлось постепенно, через жену, объяснять ситуацию. О Якутии она знала лишь о моей экспедиции и запланированных футбольных соревнованиях. Затем я невзначай упомянул: «Ну и пробежал там заодно». Зачем беспокоить пожилого человека? Хотя по сути я уже все рассказал. Кто-то сообщил ей, что у нее сильная рука, она передает энергию, — и теперь она греет мне больший палец. Мой отец поступал так же.

— Действительно чувствуешь, что это помогает?

— Главное – это вера, и я в нее верю. Я вижу эту безграничную материнскую любовь. Ей говорили, что она способна передавать энергию и исцелять, даже находясь на расстоянии и видя лишь фотографию. Что ж, я не могу это утверждать. Но у нее есть фотография, и если она убеждена, что это возможно, — пусть так и будет. Главное, повторюсь, — меня согревает ее любовь.

Карпин в разговоре с представителями РФС отметил: «Он, безусловно, непредсказуем». Я поддержал его, но добавил, что Луис Энрике также демонстрирует нестандартный подход»

— Знают ли игроки «Челси» о твоих походах, Жозе Моуринью?

— Я поддерживаю контакты с большим количеством людей, причем, как ни странно, больше с экс-игроками «Челси», чем с теми, кто выступал за «Бордо». С последними я общаюсь лишь с Педро Паулетой, с которым пересекался на Кубке легенд. А из числа бывших игроков «Челси» — это и ирландец Дэмьен Дафф, и исландец Эйдур Гудьонссен, и мой конкурент на позиции Клод Макелеле, с которым мы были друзьями и во время выступлений за команду. Также я поддерживаю связь с Вильямом Галласом, который сейчас проживает в Будапеште, и с Пауло Феррейрой. Совместно с Дидье Дрогба они обучались на программе УЕФА.

Я вспоминаю один случай. На конгресс ФИФА в Париж прибыл, среди прочих, состав «Челси» под руководством Моуринью, включавший Дрогба и Жереми Нжитап – моего старого знакомого, который немного прибавил в весе после завершения карьеры. Мне предстояло пробежать, и ближе к концу конгресса я покинул мероприятие раньше, чтобы потренироваться и успеть на запланированный ужин.

Поселившись в гостинице, я переоделся в спортивную одежду и спустился вниз. У лифта на первом этаже меня ждали Моуринью, Дрогба и Жереми. Они были в курсе моего увлечения, и Жозе не упускал возможности пошутить, напоминая, что я всегда любил бегать. Жереми указал на меня и ударил по животу, воскликнув: «Вот, посмотри!» С Дрогба мы на учебе неоднократно обсуждали этот вопрос, и он говорил, что готов бегать, и умеет, но только с мячом. «А как ты без мяча бегаешь так долго?» — вполне закономерный вопрос, который мне однажды задавал и Карпин.

— Тот при каких обстоятельствах?

— В Российской футбольной школе каждые две недели проводятся планерки. Посещение этих встреч для него было нечастым явлением, но однажды он там был. В ходе обсуждения затронули тему его бега, после чего Карпин заметил: «Ну он, конечно, безумный». Он согласился с этим, но добавил, что если это безумие, то и Луис Энрике тоже подпадает под это определение. Он признался, что привык к подобным замечаниям со стороны коллег из футбольной сферы, которые не всегда могут понять его увлечения. Ведь человек, который занимал важные позиции в «Барселоне», стал успешным тренером и при этом бегает марафоны, тоже не может быть вполне обычным.

— Поздравляли ли партнеров «Челси» с успехами в Сахаре и Оймяконе?

— Все поздравляли с покорением Сахары, а об Оймяконе знали меньше, поскольку это больше похоже на внутреннее российское событие. Дафф как-то прислал мне перечень из семи марафонов на семи континентах, которые нужно пробежать за семь дней, и заявил: «Вот когда ты пробежишь все эти марафоны — тогда я пробегу свой первый!» Я поддразниваю его: «Ну когда уже? Ты же так любишь бегать!»

Я очень хотел бы встретиться с Арьеном Роббеном, чтобы узнать, как он начал бегать марафоны. Он привык совершать короткие рывки на футбольном поле, а теперь уже дважды пробежал марафон быстрее, чем за три часа. В целом, немало футболистов участвуют в марафонах, среди них Недвед и даже ван дер Сар. Из российских спортсменов – Артем Ребров. Однако, всего три человека, превосходящие меня в футболе, смогли пробежать марафон быстрее, чем за три часа: Луис Энрике, Роббен и Рауль.

Моуринью хотел, чтобы я остался. Однако я обратился к Абрамовичу с просьбой о трансфере. Возможно, это было неверное решение

— В интервью 1999 года ты упомянул, что твой отец в Барнауле, когда ты был ребенком, заставлял тебя соревноваться с лифтом, бегая на девятый этаж. Ты должен был опережать его. Мне кажется, что эта история имеет связь с твоими нынешними пробежками.

— Я вижу ее. Более того, мне нравилось это делать. Однако, учитывая, что мы с отцом еще занимались на площадке и возвращались домой после тренировки, это было непросто. Причем лифт останавливался только на восьмом этаже, а мне нужно было добежать до девятого до того, как он доедет. Когда двери открывались, отец выходил и сразу смотрел, там я или нет. И это меня устраивало, поскольку это было похоже на игру, содержало элемент соревнования. Я соревновался с лифтом — и это мотивировало меня бежать, несмотря на усталость. Таким образом, я считаю, что это было скорее полезно.

— Ты всегда выигрывал?

— В основном.

— Как он наказывал, если ты проигрывал?

— Я помню другое наказание. Он видел, как я опасаюсь принимать мяч в непростой ситуации, где чувствовался риск совершить ошибку. И, как следствие, не старался открываться в этих зонах — не из-за недостатка навыков, а из-за страха. Тогда он брал мячи, расставлял их передо мной и начал бросать в меня — то в пах, то в колено, то в ключицу. И я должен был эти мячи ловить и контролировать. Более того, сразу же разворачиваться и переходить в атаку, создавать голевые моменты. У меня не получалось, я был ещё ребёнком, злился, плакал, а он говорил: «Не только ты мало получаешь мяч в игре, но и опасаешься его получить. Поэтому радуйся и будь благодарен. Всё, что летит в тебя, всё тво».

Прошли годы, и я постиг истинный смысл этой фразы, возвысив ее до стоического принципа. «Все, что летит в тебя, — все твое». Я даже оформил ее как патент и применяю в Сколково. Принимай все, что с тобой случается, с радостью. Радуйся и люби. Как гласит латинское изречение – amora fati, люби свою судьбу. Я благодарен отцу за ту форму наказания, поскольку это выражение продолжает сопровождать меня.

— Отец проявлял к тебе иное отношение, чем к твоему старшему брату?

— Он проводил эксперименты на моем брате, поэтому ему пришлось столкнуться с большим объемом работы. Но и ко мне не был снисходителен. Благодаря этому я приобрела системный подход. Желание чего-либо раз и навсегда получить никому не удается. Все меняется, противоположное заменяет одно, особенно в детские годы. Вы, конечно, любите футбол, но сегодня вам не по душе игра, нога болит. Или хочется поиграть в компьютерные игры, поиграть в прятки с друзьями…

Я ежедневно посещал футбольное поле. Повторяющиеся тренировки, включавшие удары мячом с максимальной силой и уходы с работы, с производства, чтобы заниматься, сформировали во мне определенный подход. Это умение выдерживать трудности со временем превратилось в навык, который я сейчас применяю. Во многом именно благодаря этому, мы с братом, несмотря на обычные генетические предрасположенности, достигли высокого уровня и смогли поддерживать его.

— О чем ты размышлял, когда умер отец? Мог ли ты стать тем, кто ты есть сейчас, если бы не он и не его требования того времени?

— Шансов нет. С годами я все лучше осознаю, что он заложил фундамент, основные принципы: системность, твердость, самодисциплина, а не предъявление требований к окружающим. Я выводил из себя ребят, с которыми играл во дворе, возмущался их плохой игрой в футбол. Он это услышал и сказал о Шурике, моем соседе по девятому этажу: «Пусть он спрашивает у себя самого, а ты спроси с себя!» Отец с детства приучал меня к недовольству собой. И это препятствовало возможности перекладывать ответственность на других.

Как и жизнь, футбол не обходится без ошибок, даже в самых удачных матчах. Ошибки – это естественно, и отец всегда говорил мне об этом. Он настаивал на том, чтобы я проявлял инициативу и принимал решения, даже если они несли в себе риск. И если я ошибался, он говорил, что это не ошибка, а попытка. Настоящая же ошибка – это упущенная возможность, не отданный пас в свободное пространство, который мог бы вывести партнера на ударную позицию и предопределить исход поединка. Вы отдали пас в сторону, и, казалось, не совершили ошибку, сохранив мяч. Но именно это и есть ошибка в широком смысле!

— Преодолел он, в итоге, ваш страх допустить ошибку?

— Нет, и я это ощутил в «Челси». Я прекратил делать передачи Дрогба вдоль поля, поскольку мы побеждали в каждом матче. В моих глазах партнеры начали казаться выдающимися игроками. У меня возник синдром самозванца, и я стал осторожничать. Чтобы избежать ошибок, начал отдавать передачи поперек. Это был тот самый страх, с которым трудно справиться.

У меня всегда был страх перед тренером – я испытывал опасения, как перед отцом, Павлом Яковенко, работавшим в «Уралане», или перед Моуринью. Даже сейчас я немного побаиваюсь тренера по суточному бегу из-за его строгих требований и высоких нагрузок. Этот страх сопровождал меня на протяжении всей жизни. Однако, важно то, как ты с ним справляешься. В целом, я научился, но не всегда это удается.

— Пытался ли Моуринью избавить вас от опасения выполнять продольные передачи?

— Именно он принял решение об этом. Меня отправили на скамейку запасных. Моуринью — человек не склонный к сантиментам, ориентированный на прогресс и стремящийся к результатам, и на этом уровне так поступают многие. И ему было кем достигать. Я никогда не замечал разницы между «Зарей» из Ленинск-Кузнецкого, «Челси» и национальной командой — я всегда стремился играть, и в любой команде, где я был, я выходил на поле. А сейчас у него в распоряжении 25 высококлассных футболистов и четыре турнира. Поэтому применяется принцип ротации, и поначалу все было хорошо.

У Жозе в распоряжении была линия полузащиты, включающая Чеха, Терри и Лэмпарда. Даже Дрогба не был основным нападающим в начале; в этой роли выступал Гудьонссон. Остальные игроки регулярно менялись. Первое время я делал прострельные передачи, но затем перестал это делать. Помню, как Дрогба, находясь на поле, говорил мне по-французски: «Алексей, почему ты не отдаешь мне этот мяч? Раньше же отдавал!» Я не отвечал вслух, а в мыслях произнес: «Дидье, да мне самому не хватает!» Эти люди стали казаться мне огромными, а я продолжал ощущать себя парнем из Барнаула.

Мне не помельчала бы игровая дерзость Андрея Аршавина. Вот кто бы ни оказался в каком-либо месте, всегда проявлял уверенность в себе. Полагаю, это заложено природой. Я однажды спрашивал его об этом, и он ответил: «С самого детства ощущал себя лидером». Лидерские качества я развивал в себе постепенно, небольшими шагами, через маленькие победы и преодоления.

— Зная сейчас то, что я знаю о жизни, смогло бы ли это помочь мне добиться больших успехов в «Челси»? Или существовал предел, который было невозможно преодолеть?

— В начале сезона я действительно выходил в основном составе, принимал участие в атаках, выполнял все необходимые функции, как игрок команды, стремящейся стать чемпионом. Никто, конечно, не мог нам гарантировать этот титул, особенно учитывая, что годом ранее «Арсенал» не потерпел ни одного поражения, а у «МЮ» работал Алекс Фергюсон. Однако, с каждой игрой это ощущение становилось все сильнее.

Возможно, нынешнее мое состояние позволило бы мне сохранить те качества, с которых я начал сезон 2004/05. Без этого излишнего самоанализа, самобичевания. Я подсознательно ощущал, что занимаюсь не тем, чем следовало бы, но не мог изменить ситуацию. Это начало влиять на мою игру, поскольку я просыпался в четыре-пять утра и убеждал себя: «Теперь на тренировку. Постараюсь преодолеть страх совершить ошибку на поле упорной работой». Я тренировался с невероятной отдачей. Однако этот комплекс не позволял мне в дальнейшем выполнять ту самую продольную передачу, которую в случае неудачи воспринимали бы не как ошибку, а как попытку. Возможно, мне был нужен психолог. Но главное, что я не справился. Я не справился сам.

Можно было и в «Челси» остаться, Моуринью предлагал мне это. Но я обратился к Абрамовичу с просьбой о трансфере. Из-за недостатка игрового времени мне стало трудно адаптироваться даже за пределами футбола. Я могу привести пример: я часто не спал всю ночь, засыпая лишь под утро. Представляя, что следующий сезон будет еще более сложным, я понял, что хотя бы в начале карьеры у меня было больше возможностей…

В целом, стремление попасть в основной состав вполне оправданно. Я и раньше был игроком стартового состава, включая сборную, где провел все 55 встреч с самого начала. Однако, «Челси» – это совершенно иной случай, который необходимо было осознавать. Моуринью заверял меня: «Ты все равно будешь получать игровую практику. У нас четыре турнира!» Но я настоял: хочу играть от матча к матчу. И принял решение уйти. Возможно, это было ошибкой. Тогда бы я стал чемпионом во второй раз. Но как бы я себя чувствовал после завоевания второго титула? Возможно, провел бы не 16 игр, как в первом сезоне, а 13. А может, 20. Но в тот момент мне показалось, что более разумным будет уйти, чтобы иметь постоянную игровую практику и быть более важным для команды.

В детстве я не испытывал к отцу теплых чувств, видев в нем исключительно тренера. Однако в семнадцать лет, когда я попал в основной состав барнаульского «Динамо», осознал, что все мои достижения – заслуга его работы

— Как получилось, что отец, не имеющий специального образования и работающий на обычной работе, привил своим сыновьям любовь к футболу и помог им стать профессионалами высокого класса?

— По моему мнению, это был футболист, будто бы благословленный высшими силами. Узнайте мнение самого Александра Ерохина, которого тренировал мой отец. Он жил неподалеку от нас, и когда отец увидел его, начал заниматься с ним. То же самое произошло с Артемом Карпукасом из «Локомотива». Отец заметил его талант и начал индивидуальные тренировки.

Он разделял всех, кто играл в футбол, на две группы: «бездарных игроков», которых, по его мнению, составляло 90 процентов, и «способных парней». Он говорил о себе: «Я — один из бездарных игроков, а они (показывал на нас с братом) — способные ребята, поэтому из них могут получиться неплохие футболисты». И он продемонстрировал свою способность оценивать не только собственных сыновей, но и Ерохина с Карпукаса. Понятно, что они состояли в команде, и у них был тренер. Но определенные принципы — как проявлять инициативу, когда нужно обыгрывать, как принимать решения до удара по мячу — все это исходило от отца. Он изобретал упражнения на ходу. И все они оказывались эффективными!

Я бы не сказал, что он пробудил во мне любовь к футболу. Она существовала и до него. Скорее, его жесткие требования и критика могли бы ее погасить, нанести психологическую травму. Сложно представить, как мы его отчитывали бы, если бы мы не стали футболистами. Но мы стали. И впоследствии мы ему благодарили. Мне не хотелось, чтобы мой сын относился ко мне так, как когда-то мы с братом относились к отцу, когда были детьми. Ведь мы его не любили. Нисколько.

— Даже так?

— Он был для нас скорее тренером, чем отцом. За стеной спал, в первую очередь, тренер. Мое восприятие изменилось, когда мне исполнилось семнадцать лет и я впервые вышел в основном составе барнаульского «Динамо». Играть за эту команду было моей заветной мечтой — какие там «Локомотив», «Бордо», «Челси», какая сборная! Просто первая команда родного города — и это значило все. И как только я стал профессиональным футболистом, моя жизнь полностью переменилась. Я ощутил перемены и осознал, что усилия отца не были бесполезными.

— Его не стало скоропостижно?

— Там произошла необыкновенная история. В определенный момент он начал работать тренером в школе, но не с командой, а индивидуально с некоторыми детьми. Затем мама сообщила мне, что со временем он утратил интерес к этому занятию. После нескольких месяцев с ним произошел инсульт прямо на кухне. Он потерял зрение, упал и частично утратил подвижность. Мама заботилась о нем в течение нескольких месяцев, но он ничего не видел и просто существовал. А затем второй инсульт стал для него роковым. Ему было 76 лет. И я связываю его охлаждение к делу, которым он увлекался на протяжении всей жизни, с его болезнью и уходом.

В этом году турниру памяти Геннадия Ивановича Смертина в Барнауле исполняется десять лет. Организация этого турнира имела для меня большое значение. Он начинался как региональное соревнование, а затем приобрел международный масштаб. В прошлом году впервые приняли участие шестнадцать команд из Казахстана, Узбекистана и Азербайджана. Ранее в турнире выступали также китайские, японские и корейские команды. Участвовали филиалы «Динамо» (Москва) и «Локомотив»…

— Барнаул расположен на значительном расстоянии от Москвы, его население составляет шестьсот тысяч человек, в городе нет команд высшего дивизиона, однако здесь воспитываются талантливые футболисты и хоккеисты. В Национальной хоккейной лиге заметные роли исполняют Андрей Свечников и Кирилл Марченко. Вы не знакомы с этими спортсменами?

— Нет. Что касается футбола, мой друг Серега Кормильцев, обладая своим уникальным чувством юмора, однажды произнес замечательную фразу: наш город настолько увлечен футболом, что даже если подбросить мяч на остановке, любая бабушка сможет его поймать. И не просто поймать, а тем же движением направить его в нужном направлении! У нас футбол любят все!

— Как поживает ваш брат? Чем он сейчас занят и что послужило причиной выбора именно его в качестве героя забега в Оймяконе?

— Женя руководит старшей возрастной группой в академии московского «Динамо» и является чемпионом России. Он даже занимал должность директора в «Химках», однако осознал, что его призвание — тренерство. Находить свое истинное призвание и испытывать удовольствие от работы — это замечательно. Я никогда не испытывал желания стать тренером, и не сожалею об этом. А вот у моего брата все сложилось иначе, и в этом мы с ним не совпадаем.

Хотя в детстве он был для меня образцом для подражания. Мы спали друг от друга на расстоянии вытянутой руки, пока его не пригласили в московское «Динамо». Трудно поверить, что это тот же человек, который уже выступает в основном составе «Динамо» (Барнаул), а я только собираю мячи, когда бьют выше ворот на разминке! Я ему за все благодарен. И 17 января, в день моего забега в Оймяконе, у него был день рождения. Кому же еще я мог бы его посвятить? А 1 мая, в мой день рождения, у меня запланирован суточный бег. Получается, этот забег я посвящу себе, ха-ха.

— Как брат относится к твоим марафонам?

— Люди, которые меня окружают, не проявляют полного понимания, но выражают заботу о моём здоровье. Однако опыт и время показывают, что это не оказывает негативного влияния на самочувствие. У меня не болит спина, и суставы в порядке. Поэтому, убедившись, что я не причиняю себе вреда – по крайней мере, на данном этапе, – близкие приняли мою позицию. Никто не может мне перечить, ни один человек не в силах заставить меня отказаться от этого. И жена тоже, она осознаёт: это бессмысленно.

— Не возникало ли у неё желания встать на пути и заявить: «Ничего не выйдет, пока я здесь»?

— Ни разу. Когда я перешел в «Бордо» по приглашению из «Локомотива», Лариса готовилась к поступлению в МАРХИ, была полностью поглощена этим, но все оставила и последовала за мной, за что я ей очень благодарен. Позже она получила дополнительное образование в сфере дизайна, когда я уже завершил свою карьеру футболиста. И тогда она не заняла оборонительную позицию, не сказала: «Живи там, а я здесь, у меня учеба». У нас всегда была взаимная поддержка. Тридцать лет вместе! Мы понимаем друг друга без слов, ничего даже говорить не нужно — по жестам и выражению лица я вижу, что она думает. В этой ситуации самое главное — ее здоровье.

— В 2005 году мы с тобой брали интервью в лондонском Гайд-парке, и мимо нас на велосипеде проезжал твой сын Владик. Ты тогда рассказывал, что он унаследовал твои гены: упал с велосипеда, повредил что-то, но уже на следующий день снова поехал. Как сложилась его дальнейшая жизнь? И пытался ли он участвовать в твоих забегах?

— Я несколько раз брал его на дистанцию 10 километров, он пробегал её без специальной подготовки, в то время как я готовился к марафону. Я сказал ему: «Мы будем бежать в темпе, который я выберу для марафона». Он проявил упорство, хотя ему было непросто и он сильно устал. Сын финишировал, и я сказал ему: «Представляешь, мне еще 32 бежать».

Бег не подходит Владу. Он предпочитает играть в футволей – пляжный волейбол, где используется песок и все части тела, кроме рук, при этом играют пара на пару. Он входит в число сильнейших игроков в России, хотя футволей пока не признан официальным видом спорта. Сам он также трудится в РФС, но в другом департаменте. Иногда мы встречаемся там, однако наши профессиональные пути не пересекаются. Он, несомненно, связан с футболом, но не так непосредственно, как я. Владу 27 лет, в прошлом году он женился.

играть в футбол без перерыва в течение 26 часов попросту невыносимо. К утру появлялось ощущение, будто голова вот-вот отвалится

— Бывало ли у тебя интерес к более привычным видам экстремальных занятий до участия в марафонах? Например, прыжки с парашютом, дайвинг, катание на горных лыжах или что-то подобное?

— Я перепробовал многое, в том числе прыжки в тандеме. Закончив заниматься футболом, попробовал покататься на лыжах, и мне понравилась скорость — однако это увлечение оказалось недолгим. Я люблю мотоцикл, езжу на нём, у меня «Харлей». Но он не отличается высокой скоростью, поэтому, так сказать, предпочитаю спокойный стиль вождения и не люблю участвовать в гонках. И только в хорошую, теплую погоду. Так что это сложно назвать экстремальным занятием.

— Не испытывал тяги к альпинизму? Не привлекала идея, что лучше гор могут быть лишь те горы, на которых еще не ступала нога?

— Меня тянет именно в бег по ним. Я попробовал себя в так называемом скайране, в Златоусте, в Челябинской области. Там находится гора Таганай, и я пробежал туда 15 километров вверх и 15 километров вниз. Иногда приходилось переходить на шаг, как и в Сахаре, но в основном я бежал. Мне нравится, когда большая часть пути преодолевается бегом, а остальное – это сопутствующие элементы. А горы – это горы, альпинизм в его классическом понимании – это длительное занятие. Я осознал, что многодневные походы – не для меня. И в Сахару я больше не планирую возвращаться.

— А триатлон не пробовали?

— Я думаю, что подготовленный Тони Старк справился бы с этим без особых трудностей. Однако я не рассматриваю такую возможность, так как испытываю страх перед водой. Я испытываю уважение к этой стихии, но не испытываю к ней привязанности. В период отдыха на море бывают дни, когда я даже не захожу в воду. А триатлон предполагает взаимодействие с водой, что исключает мою возможность участия. Велосипед мне нравится. Если бы существовал дуатлон, я, вероятно, развивался бы в этом направлении. Но на данный момент мне достаточно бега, и у меня есть цели, рассчитанные на несколько лет. И я не хочу идти против своего желания, потому что никогда не поступал так.

— Возникает ли стремление или есть ли ресурсы для попадания в Книгу рекордов Гиннесса в какой-либо области?

— Я уже установил этот рекорд. По крайней мере, так мне кажется, хотя не уверен, зафиксирован ли он официально. Мы непрерывно играли в футбол в течение 26 часов, и на мероприятии присутствовали представители Книги рекордов России. Насколько мне известно, в мире еще не было подобных достижений. В эту историю меня вовлек мой заместитель по социальной работе в РФС, выпускник школы «Локомотива», который не стал профессиональным футболистом, но зато стал ультрамарафонцем.

— И как?

— Невозможно передать словами. Пока не испытаешь сам, не поймешь. На двенадцатой часе даже обычную передачу не получается выполнить, не говоря уже об ударе по воротам. Причина в том, что накопилось огромное количество молочной кислоты. Но это еще не самое неприятное, по сравнению с состоянием мозга. Под утро уже возникает желание избавиться от него. И все из-за того, что, в отличие от бега, где есть возможность не задействовать мозг, здесь это невозможно, нельзя на мгновение его отключить. Ты постоянно вовлечен в процесс, то есть постоянно думаешь, что делать. Все двадцать шесть часов. И это невероятно тяжело. Наверное, неделю после этого приходил в себя.

— Дольше, чем от того же Оймякона?

— Из Оймякона добраться куда легче. После него я не спал одну ночь, ведь мы возвращались в Якутск шестнадцать часов. Прилетев в Москву, я смог выспаться и поесть. Двух дней оказалось достаточно, чтобы на третий день я снова был готов к тренировкам. Сейчас моя подготовка настолько хороша, что во время забега пульс был в пределах нормы. Когда бежишь марафон на результат, организм испытывает гораздо большее напряжение, и требуется более длительный период восстановления. Однако, даже в этом случае, достаточно одного-двух дней глубокого сна и нормального питания. Это усталость, но не истощение.

— Ты хоть немного заботишься о своей безопасности?

— Возможно, он присутствует, но не в полной мере. Он менее выражен, чем у большинства. Иначе я бы не продолжал заниматься футболом и не отдавал бы ему столько энергии. Ведь, если идти напролом и опасаться травм, неизбежно получишь повреждение. Поэтому у меня с детства отсутствовал этот страх, и сейчас он и вовсе отсутствует. Это связано с моим взглядом на тело как на инструмент.

Разумеется, я не стану участвовать в забеге в трусах при температуре минус сорок градусов. И не приму участие в подобном мероприятии без предварительной подготовки. Участие в нем требует обдуманного решения, а не спонтанного поступка, и предполагает спланированный подход, включающий психологическую и физическую подготовку к конкретному забегу. Это не как если бы я просто решил и пробежал свой первый марафон. Я его закончил, но осознал, что больше не буду так поступать.

— А как было с первым марафоном?

— В 2013 году учрежден Московский марафон. Его инициатором выступил Дима Тарасов, однофамилец известного футболиста. Мы вместе играли на стадионе в Лужниках, регулярно встречались с друзьями, однако его связь с футболом была не прямой. Он попросил меня стать послом марафона, предложив произнести приветственное слово, но не пригласил участвовать в беге.

Я размышлял: «Зачем мне становиться послом, когда есть возможность пробежать?» И предложил свои услуги, не имея никакой специальной подготовки, основываясь лишь на своем футбольном прошлом. Я пробежал. Мой результат составил 3 часа 48 минут. Причем финишная черта была расположена на Большой спортивной арене «Лужники», где я неоднократно выступал за сборную – это тоже показалось мне привлекательным, я посчитал это символичным. Но к концу дистанции, когда моих сил оказалось недостаточно, марафон превратился в настоящее испытание. Я едва дошел до финиша и спускался по лестнице, помню, спиной вперед, поскольку передвигаться лицом было невозможно – настолько болели мышцы передней поверхности бедер.

— Какой была первая реакция?

— Он заявил, что больше не планирует участвовать в забегах. Впоследствии выяснилось, что подобное заявление делал и Роббен. А второй забег он уже преодолел менее чем за три часа. Я стал третьим. Затем цель расширилась до шести крупных марафонов — Чикаго, Берлин, Лондон, Токио, Нью-Йорк, Бостон. В период с 2014 по 2019 год я достиг этой цели. Так и увлекся.

— Как проходит твой вечер и ночь перед важными соревнованиями? Удаётся ли тебе спокойно спать? Насколько сильно ты волнуешься?

— Раньше сильнее волновался перед соревнованиями. Как правило, накануне крупных стартов выпивал один-два бокала вина на традиционной паста-вечеринке, как это принято среди марафонцев, и засыпал без проблем. Сейчас употребляю алкоголь минимально, а в преддверии забега — и вовсе избегаю его. Я ложусь спать вовремя, засыпаю спокойно и крепко сплю. Сейчас у меня сформирована такая основа, которая позволяет пробежать без лишнего напряжения. Поэтому нервничать мне больше не приходится. Это результат накопленного опыта.

Джон Терри первым кинул в меня скрученную в узел тряпочную салфетку, как только Сюткин заговорил

— Ты всегда слушаешь один и тот же набор треков или подбираешь плейлист для каждого бега?

— Ранее я подбирал музыкальное сопровождение для пробежек без телефона, используя небольшие аудиоплееры. В основном это была медитативная музыка. Несколько марафонов я пробежал под Yello – два известных музыканта из Швейцарии. К пересечению Сахары, которое было многодневным, готовился особенно тщательно с точки зрения музыкального оформления, и там мне очень нравился «Сплин». По необъяснимой причине, музыка Александра Васильева в пустыне звучала чрезвычайно уместно! В остальном, выбор был случайным: если композиция не нравилась, я переключал е.

Я не всегда слушаю музыку во время бега, подхожу к этому выборочно. В марафоне первую десятку километров ориентируюсь на ощущения своего тела. На второй десятке уже включаю музыку, однако в определенный момент могу ее отключить. Таким образом, могу бежать и без музыкального сопровождения. Рок-музыка часто становится слишком интенсивной во время бега, поэтому предпочитаю более спокойные композиции. А в заключительной части дистанции, как правило, слушаю Chemical Brothers.

— Я полагаю, ты раньше упоминал о негативной реакции Моуринью на включение Metallica тобой в раздевалке.

— Мне кажется, это произошло в «Фулхэме». Игроки «Челси» были расстроены, когда я исполнил песню Валерия Сюткина, встав на стул. «Ты со своей красотой меня не замечаешь». Какая же это глупость! Нужно обладать определенной степенью безрассудства, чтобы исполнять слащавые поп-песни на иностранном языке, не ожидая, что тебя поймут. Лучше бы тогда спел Башлачева «Время колокольчиков»:

Долго шли зноем и морозами,

Все снесли и остались вольными,

Жрали снег с кашею березовой

И росли вровень с колокольнями.

В ней чувствовался ритм и напряжение, которые ощутил бы каждый, даже не разбираясь в словах. А я — Сюткин. Это было необдуманно. Первым, кто бросил в меня салфетку со стола, свернув ее в узел для лучшего полета, стал Джон Терри. А затем и остальные. И они поступили верно. Я пел, как будто не прилагал усилий!

— Теперь ты бегаешь так, что любой игрок «Челси» — за исключением, возможно, Роббена — позавидует. Какой из шести топовых марафонов показался тебе наиболее удачным, а какой — наименее успешным?

— Я всегда утверждаю, что наиболее удачный марафон — это тот, к которому была проведена наилучшая подготовка. Зависимость между этими факторами очевидна. Самым сложным из всех марафонов, из-за его рельефной трассы, стал Бостон, который оказался шестым и завершающим в моей серии. К нему я подготовился особенно тщательно, поскольку именно тогда я познакомился с тренером Монастырским. В итоге, этот марафон стал лучшим из шести, и я установил личный рекорд. — Прим. «СЭ»), хотя не рассчитывал на это.

За год до этого Нью-Йоркский марафон был пройден в спешке, чтобы «соединить пазл». Бегун был настолько измотан, что на последних метрах Центрального парка пересекал финишную черту, практически стоя на колесах! Этот марафон не принес мне удовольствия, поскольку я был недостаточно подготовлен к нему. Моей главной целью было просто преодолеть дистанцию.

В Токио я оказался благодаря «Челси». Процесс регистрации на этот забег оказался сложным, значительно сложнее, чем на другие марафоны. У меня есть знакомый, который поддерживает связь с руководством забега. На пять марафонов выделяли персональный слот как признанному человеку, и отношение было очень лояльным. В Раменском, на базе «Сатурна», когда-то функционировала академия «Челси», и тренеры команды приезжали, чтобы поиграть с ребятами. У японского клуба есть технический спонсор, и его представитель находился там. Меня попросили принять участие, и я всегда с удовольствием соглашаюсь. После игры этот японец спросил: «Алексей, у вас есть автомобиль?» — «Да». — «Тогда мы предоставим вам шины». — «Шины не нужны. Вы же из Японии — пожалуйста, сделайте мне слот на марафон, а то никак не получается зарегистрироваться». Это произошло в сентябре, а марафон состоялся в феврале, что по нашим меркам очень сжатые сроки. И что ты думаешь? Через неделю слот получен. Они приобрели его на благотворительном аукционе и подарили мне.

Но самым запоминающимся оказался Берлин, ведь именно там я впервые пробежал марафон, не превысив трехчасовой отметки. Это вызвало невероятную эйфорию и чувство гордости за достигнутого! После финиша я не обнаружил своих знакомых, и решил самостоятельно дойти до отеля. Прогуливаясь по парку в одиночестве, я получил возможность побыть наедине с собой. И я заплакал. Представь себе, я просто шел и от счастья расплакался — на фоне усталости проявилась сентиментальность.

— Невероятно. А когда-нибудь расстраивался после футбольного матча?

— Нет. Даже после триумфа над Францией. Хотя, возможно, ты помнишь, как в 1992 году, в 17 лет, я забил за барнаульское «Динамо» в своем первом сезоне победный гол читинскому «Локомотиву» и мы одержали победу со счетом 1:0. Тогда я испытал что-то похожее: «Наконец-то я на поле — и даже больше, я могу помочь команде выиграть!» Но подобного больше не происходило.

— Бывало ли у тебя такие марафонские забеги, когда ты сомневался в своих силах и думал, что не сможешь финишировать?

— Без лишней скромности признаюсь, что нет. Возможно, это особенность моей природы, но я никогда не думал, что не только не смогу добежать до финиша, но и замедлюсь. Замедлиться до шага — это возможно, но не больше. Это своего рода принцип, если, конечно, не произошла серьезная травма. Более того, обычно вторая половина дистанции дается мне легче, чем первая. Но случалось, что я ошибался с экипировкой — например, в Лондоне я слишком быстро начал и был к этому не готов. Но все равно я финишировал.

— На данный момент вы не принимаете участия в соревнованиях, проводимых под руководством ФИФА, МОК, ВАДА и других подобных организаций, и имеете право принимать любые препараты. Применяете ли вы фармакологические средства во время марафонов и ультрамарафонов? И если да, то разрешены ли они?

— Мне совершенно не требуется использование допинга. Прежде всего, моя задача — поддерживать здоровье, а не наносить ему вред. Кроме того, я не стремлюсь к соперничеству с другими участниками. Я планирую принять участие в чемпионате России по марафонскому бегу в своей возрастной группе от Алтайского края, моего субъекта Федерации, и, вероятно, там будет проводиться тестирование на допинг, как и для профессиональных спортсменов. В качестве добавок я принимаю стандартные биологически активные добавки — «Омега» и другие незаменимые кислоты, которые используют все любители бега.

Количество этих добавок значительно меньше, чем таблеток, которые Павел Яковенко использовал для «витаминизации» в «Уралане». Наш тренер использовал для этого термин. Применялись также инъекции. Он объяснил это большими нагрузками и необходимостью быть к ним готовым. Я принял это как должное и не уточнял, что мы принимаем. Я до сих пор не знаю этого. Но каких-либо необычных ощущений в организме не припомню.

Если к семидесяти годам я сохраню возможность передвигаться и смогу бегать трусцой, марафон станет для меня вполне реальной целью!

— Я говорил, что прекратил употребление вина в связи с подготовкой к забегам. Полностью или только в определенные периоды? И как бы ты оценил изменение моих отношений с алкоголем за прошедшие годы? В 1999-м, когда у меня был выдающийся сезон в «Локомотиве», я говорил тебе, что не употребляю алкоголь вовсе.

— Именно так. Затем, в «Бордо», произошло знакомство с вином, и я увлекся им. Однако, ситуация изменилась с наступлением ковидной пандемии, после которой я временно утратил ощущение вкуса и не мог почувствовать ароматы – ни вина, ни других продуктов. В результате, я начал оценивать вино не по вкусовым качествам и сочетаемости с едой, которую тоже не ощущал, а по своему физическому состоянию. В определенный период мне стало нравиться состояние опьянения – с помощью алкоголя я погружался в глубины своего внутреннего мира, испытывал чувство эйфории. Я начал употреблять его регулярно, и дозы стали больше.

В определенный момент я почувствовал проблемы с сосудами — на следующее утро голова болела нестерпимо. После перенесенного COVID снизилась устойчивость к алкоголю, его восприятие ухудшилось. Я осознал, что это может стать быстро развивающейся привычкой, особенно с учетом растущей рабочей нагрузки. Поэтому я перестал употреблять алкоголь. Сейчас выпиваю крайне редко и в небольших количествах.

— Тяжело ковид перенес?

— Я чувствовал себя хорошо, тренировался на беговой дорожке дома. Бег не вызывал проблем. Однако, обоняние и вкусовые ощущения восстанавливались длительное время.

— Осталась ли твоя винная коллекция? Обсуждал ли ты этот вопрос с другими любителями вина, в том числе с Игорем Ларионовым?

— Я общался с Игорем и попробовал его вина. В настоящее время изучаю российские вина, мне подарили набор для дегустации. Если я употребляю вино, то выбираю российское. Приятно удивлен качеством. Особенно впечатлил «Каберне-Совиньон». А мой винный погреб опустел.

— После участия в ультрамарафонах проводишь ли ты углубленный медицинский осмотр, чтобы оценить влияние таких нагрузок на состояние здоровья?

— Нет. Я сдаю общий и биохимический анализ крови дважды в год, чтобы отслеживать возможные значительные отклонения. Перед Сахарой тем, кому исполнилось сорок лет, необходимо было делать электрокардиограмму с нагрузкой — я бегал и определял свой анаэробный порог, максимальное потребление кислорода, известное как МПК. У меня, безусловно, крепкое сердце, что было подтверждено в процессе подготовки к Сахаре.

— Ты участвовал в Байкальском ледовом марафоне и одержал в нём победу. Что это за соревнование?

— Первые 10–15 километров дистанции были преодолены по льду. Учитывая, что в Бурятии ожидался снегопад, я заранее подготовился к нему и во многом благодаря этому смог одержать победу. Я жил в Подмосковье и регулярно тренировался в снежных условиях. А мой соперник, Иван Кураев, который демонстрирует более высокую скорость на асфальтовых марафонах, готовился в спортивном зале.

В Бурятии дорога представляла собой колею, однако бежать по ней было непросто, словно по рыхлой массе, поскольку ноги скользили. По правую и левую руку простирался наст. Он оказался очень коварным: из пяти шагов два приводили к проваливанию, и невозможно было предугадать, когда это произойдет. Тело ощутимо раскачивалось, но я был к этому готов. Я использовал специальную обувь — в обычные кроссовки крепились шипы. Они действительно пригодились на начальном этапе, когда участники бежали по льду. Однако на снегу они не обеспечивали сцепление.

Я поддерживал заданный темп, а Ваня остановился на 35-м километре, в последнем пункте питания, со стаканом. Я продолжал бежать, а он сказал: «Все, конец. Снег меня измотал». Я что-то ответил, взял стакан с чаем и продолжил забег. Он последовал за мной. В этот момент я испытал прилив эйфории. Ранее я уже примирился с возможным вторым местом, так как чувствовал нехватку сил, чтобы догнать лидера. Но тут он просто остановился — представь, насколько человек был морально истощен? А я даже ускорился, оторвавшись от него. Для меня этот марафон был значимым с точки зрения подготовки и преодоления.

— Они с Оймяконом сравнимы по сложности?

— Оймякон представляет собой более сложная задача из-за суровых морозов. Мы ошибаемся, полагая, что привыкли к минус 30 градусов, когда ходили в школу и играли в футбол. Местные жители Якутии объяснили мне: «Минус 30 – это не минус 40, а минус 40 – не минус 50». С минус 40 начинается гипоксия, состояние кислородного голодания, что требует значительных затрат энергии и к чему необходимо быть готовым. Однако, для ног Байкал оказался сложнее, поскольку из-за снега приходилось проваливаться в сугробы, в то время как в Якутии бег проходил по подготовленной дороге.

— Возможно ли утверждать, что увлечение марафонами связано с детством и служит способом завершения какой-то нерешенной задачи из прошлого?

— Нет. По моему мнению, я обеспечил его безопасность на длительный срок, как спортсмен. Спорт – это часть меня, и мне необходимы цели и мотивация. Они, как я подчеркиваю, основаны на любви. Поэтому я пошел туда не для того, чтобы завершить какие-то незавершенные дела, а потому, что мне нравится бегать.

— По твоему мнению, если бы ты завершил карьеру позже и продолжал играть еще несколько лет, не ухудшилось ли бы твое здоровье, которое сейчас ты используешь в беге?

— Возможна такая ситуация, если бы за это время я получил серьезную травму, которая бы ограничила подвижность опорно-двигательного аппарата. Однако, учитывая текущий уровень моей физической подготовки, я до сих пор не могу определить предел моих возможностей. После пересечения Сахары я полагал, что он уже достигнут, а теперь меня интересует, что произойдет после непрерывного бега в течение суток — столкнусь ли я с каким-то ограничением.

— Устанавливал ли ты для себя какую-либо границу по возрасту?

— Один из участников забега рассуждает следующим образом: если не удастся победить в своей возрастной группе 50 лет, то постараюсь выиграть в категории 55 лет. Если и это не получится, то, возможно, смогу добиться успеха в 60 лет. А к 70 годам я уверенно займу почетное место, поскольку буду единственным участником забега в своей возрастной категории. Я придерживаюсь аналогичной стратегии.

— Это значит, что вы без проблем можете представить себя участником марафона в 70 лет?

— Да. Безусловно, без суеты. Однако необходимо дожить до этого периода. И если к тому времени я буду передвигаться, и это позволит мне пробежаться, пусть даже бегом трусцой, — марафон я завершу. Ну, за пять часов, пять с половиной. Но я доберусь до финиша.

— Существует ли в жизни решение, о котором ты сожалеешь? Какое бы ты изменил, если бы у тебя был еще один шанс?

— Я бы постарался удержаться в «Челси» во втором сезоне. Необходимо было понять, насколько важен принцип ротации в этом клубе. Я руководствовался теми же принципами, что и в других командах. К «Челси» следовало применить другой подход.

— Какие задачи планируются после завершения суточного забега? Какие же цели на более длительный срок?

— Вероятнее всего, после дня, проведенного в беге, я вернусь к Монастырскому и буду стремиться улучшить свои результаты в марафонах. В планах на 2027 и 2028 годы – участие в Комратсе, знаменитом забеге в Южной Африке, который имеет столетнюю историю. В один год участники преодолевают подъем, в другой – спуск, поэтому возможно, я буду соревноваться там два года подряд.

Помимо занятий спортом необходимо развиваться как спикер и становиться более интересным. Мне приятно, когда мои знания подвергаются сомнению. Привлекает возможность выступать в Сколково и других крупных компаниях, поскольку аудитория состоит из компетентных людей, способных задавать сложные вопросы, ставящие в тупик. Это стимулирует рост и развитие. И у меня тоже возникали вопросы, на которые приходилось искать ответы, анализировать свои мысли и переживать, как, например, когда я выгорел и преждевременно завершил футбольную карьеру. Такой опыт необходим для личностного роста.

В заключение, необходимо привлечь к футболу как можно больше людей с ограниченными возможностями. Это один из ключевых показатели моей работы, как сейчас принято выражаться.

— И в заключение. Многие, кто обсуждает твои онлайн-забеги, задаются вопросом о мотивации. Ты уже давал на это подробные ответы. Но есть ли одно слово, способное выразить суть?

— Любовь.