сергею Наильевичу сегодня исполнилось бы 70 лет, и я уверен, что он отметил бы этот юбилей в кругу своей замечательной семьи.
Я очень стараюсь не только в этот день, но и всегда держать его в памяти. И действительно, в моем сыне, Сергее Сергеевиче, заметно влияние отца. В его манере говорить, в жестах. С годами Сергей Сергеевич все больше походит на папу.
Даже известная на всю Москву BMW X5 Гимаева-старшего с необычной аэрографией до сих пор исправно ездит, благодаря усилиям его сына. Изображенные на кузове Эспозито и Харламов по-прежнему вызывают улыбки у всех, кто оказывается поблизости. Правда, теперь автомобиль звучит мощнее, чем раньше. Сергей Сергеевич усовершенствовал его конструкцию. Кроме того, он добавил в аэрографию собственные элементы, вроде изображения Якушева рядом с Харламовым.
Я помню, как после смерти Сергея Наильевича автомобиль был выставлен возле музея хоккея на Автозаводской, и люди собирались, чтобы рассмотреть его…
**
Я с удовольствием вспоминаю разные моменты — например, как мы с Гимаевым ездили в период расцвета «Трактора» в Челябинск. Мы сидели рядом на трибунах, и мне было гораздо интереснее слушать Сергея Наильевича, чем любого, кто произносил тосты. Я специально выбирал место поблизости. Мне и ему, как я помню, вручали серебряные сувениры на память. Мой стоит вот, на полке. Ту награду, которую получил он, я увидел много лет спустя в квартире на Речном, где уже после смерти Сергея Наильевича. Однажды я зашел поговорить с его вдовой, Натальей Серафимовной.
В пресс-центрах чемпионатов мира я искал глазами фигуру Гимаева — и как только находил его, становилось спокойнее. Даже в самом уютном городе Европы, Братиславе, становилось чуточку уютнее.
Я помню, как Ружичка, тренер чеховской команды, что-то объяснял, — произнес Гимаев тихо. Не для меня, сидевшего рядом, а как будто в пустоту:
— Да, помню, как мы сражались друг с другом на турнире «Руде право»…
Ружичка окинул взглядом помещение и столкнулся глазами с Гимаевым. Этот взгляд показался ему знакомым. Он нахмурил лоб, пытаясь понять, что ему это напоминает. Возможно, он что-то вспомнил, а может, и нет – но взгляд отвел…
**
С момента кончины Гимаева прошло семь лет – период странный и необъяснимый. На смену ему пришли другие комментаторы, среди которых встречаются весьма компетентные. Укрепились и стали более зрелыми прежние участники.
Гимаева, однако, по-прежнему не хватает. В ряду сегодняшних звезд эфира он был бы столь же уместен, как и раньше. Я задаюсь вопросом: почему? Ведь все со временем забывается. И все. Я помню немногочисленные похороны известного комментатора Владимира Писаревского, последнего из тех, озеровских времен. Спросить кого-то – где покоится Владимир Перетурин, легенда советского телевидения? Почти никто из телелюдей не ответит. Главное, чтобы не пришлось переспрашивать: «А где же?»
Гимаева не забыли даже спустя семь лет. Его голос до сих пор звенит в памяти. Возможно, это связано с тем, что он умел рассказывать так, как не умеет никто другой?
Я открываю его интервью и начинаю искать подтверждение своим мыслям. Читаю:
«— За что Моисеева прозвали Джино-пружина?
— Он обладал невероятной физической силой. Его руки были словно клещи, и он мог вырвать что угодно, если схватил. «Пистолетики», его любимое упражнение, он выполнял по 50 раз на одной ноге. Ноги не казались чрезмерно большими, но были очень резкими. Он просто — ч-хх! — и выполнял.
— Самое страшное упражнение от Моисеева.
— двадцати килограммов — представьте себе армейский вещевой мешок с завязками — набивали песком и ковыляли в горы. Но это еще не все — приходилось нести его обратно. И все на время. Можно было сломаться. Но я вам скажу: Моисеев — лучший ученик Тарасова. В плане постановки физики, понимания методик. Плюс ко всему — он отличный импровизатор…»
Я был знаком с Юрием Ивановичем Моисеевым. Мне нравились его шутки и рассказы, которые я воспринимал очень серьезно. Однако у него было сложно понять, когда он говорит серьезно, а когда просто разряжает обстановку. Он даже придумал для своей команды игру в бадминтон на льду, не совсем понятно, всерьез или в шутку.
Я хорошо помню, как он отвел меня в столовую, где обедал его «Ак Барс». С торжественностью представил:
— Канадец из Монреаля, играет на позиции центрального нападающего. Не обращайте внимания на его внешность, у него невероятный талант! 48 килограммов чистой мускулатуры…
Поправил очки на переносице, поправив их указательным пальцем. Молча кивнул, столкнувшись с недобрым взглядом хоккеиста Чупина, который оторвался от тарелки супа.
Чупин не ошибался, подозревая во мне конкурента. В то время можно было пригласить абсолютно любого. В Тольятти, в те же годы, Петр Ильич Воробьев пригласил вратаря Трвая. У него диоптрии были в несколько раз выше, чем у меня, почти минус 20. И тем не менее, он установил свой рекорд. Как и все вратари, тренирующиеся под руководством Воробьева. Он покорил скаутов, перешел в ЦСКА — и там были удивлены…
…Увидев издалека Моисеева, невысокого и крепкого мужчину в кепочке, я предчувствовал ожидаемый хруст рукопожатия. Я уже ощущал это, даже до того, как он протянул руку.
Но разве я стал бы говорить о Моисееве подобным образом, как это делал Гимаев? И вот так — о чем угодно в хоккее! Его внимание к деталям было поразительным. Гимаев наблюдал за тем же хоккеем, что и все мы. Но он видел нечто иное.
**
Я находился в квартире Гимаева и беседовал с Натальей Серафимовной. Пересматривал детские рисунки Сергея Наильевича. Мои руки дрожали. Даже в этом наивном творчестве — хоккей, хоккей, хоккей…
Маленький Сережа Гимаев обводил цветным карандашом что-то под фотографиями, которые он вырезал из газет. Он приклеивал все это в тетрадь.
Чётко помню, как передавал эти тетради известным хоккеистам того времени — они, не разглядывая, поспешно оставляли свои подписи. Даже спустя годы в этих подписях чувствуется некоторая суматоха.
Наталья Серафимовна, благодаря многолетнему общению с Гимаевым, разбирается в хоккее даже лучше некоторых тренеров.
Подсказывает, не ошибаясь:
— Вот это Олег Зайцев ему расписался.
Я присматриваюсь и вижу, что в простой вязи прослеживается буква «З». Следовательно, это Зайцев.
Молодой спортивный комментатор Гимаев делал это с искренностью и простотой. Его сообщения, например, выглядели так: «Это и есть хоккей». Или: «золото наше». Понимание сути игры придет со временем.
Просматривая фотографии, я с удивлением обнаруживал знакомые лица снова и снова. Среди хоккейных звезд искал и других. В человеке, стоящем рядом с Сергеем Наильевичем, мне почудилось лицо нобелевского лауреата Шолохова. Я сожалею о том, что при жизни Гимаева не удосужился расспросить его обо всем этом. Всегда торопился, говорил лишь о текущих делах, так и не получилось провести с ним полноценное, большое интервью. Некоторые мои коллеги подобные интервью называют «программными». Они сами оказываются такими.
**
Я взял в руки «Тэфи» — вероятно, самую престижную награду в телевизионной карьере Сергея Наильевича. Пытался представить, как он принимал эту статуэтку. Как он вез ее домой на своей BMW с аэрографией. Как он испытывал внутреннюю радость — новый этап в его жизни оказался таким удачным, захватывающим. Пусть ему платят на телевидении небольшие деньги и приходится играть за «Легенд»…
На балконе той квартиры стояли шлемы. Я старался угадать последний, не задавая вопросов.
Наталья Серафимовна уловила мою просьбу, но я не решаюсь ее озвучить:
— Этого предмета здесь нет. Шлем, в котором погиб Сергей, находится на родине, в Туймазах. Там, в музее, представлено множество экспонатов — униформа, значки…
Как такое могло случиться, что Гимаева не пригласили в «Разговор по пятницам»? Это совершенно необъяснимо!
Возможно, многие не имели четкого представления о масштабе личности Сергея Наильевича. Как вообще можно было это представить? Гимаев всегда был рядом, в пресс-центре. Почти такой же корреспондент, как и все мы. А на трибуне сидит Виктор Тихонов. Готовый разговаривать — но никто особо не расспрашивает. Вот так же мимо главной рубрики в нашем спорте прошел Вася Уткин. Звал в гости. Все собирались к нему, собирались. Да так и прособирались.
Люди ушли, и сразу становится ясно, насколько велик произошедший масштаб. Пытаешься наверстать упущенное, разговариваешь с близкими. Вот как я разговаривал с вдовой Гимаева спустя пару лет после кончины Сергея Наильевича.
Неожиданно для меня открылись истории, о которых я раньше никогда не слышал. Ни в одном интервью, ни в одном устном рассказе Сергея Наильевича даже не упоминалось об этом. Возможно, воспоминания причиняли ему боль. Я прекрасно это понимаю. Мне самому очень тяжело вспоминать собственные приключения в пути.
Я вздрагивал, слушая Наталью Серафимовну:
— Однажды Сережа возвращался с дачи по узкой дороге. Ему навстречу двигался «Мерседес», совершавший обгон. «Я увидел, что он вылетел прямо на меня, и было уже некуда уворачиваться!» — рассказал он!
— Чем закончилось?
— Сережа съехал в кювет — и перевернулся!
— Боже.
— Наиболее удивительным было то, что водитель даже не затормозил, а продолжил движение, хотя и видел, как Сергей упал. За ним следовал автомобиль «Жигуленок». Дядя остановился и подошел к машине: «Ты жив?» — «Похоже, да…» — «У тебя разбито заднее стекло, вылезай через него». В Москву добирался на эвакуаторе.
— Ничего не поломал?
— Как и следовало ожидать, удар пришелся на лицо. Голова была сильно повреждена, я даже осколки стекла удаляла. Тщательно промыла рану и предложила: «Теперь — в травмпункт». — «Я никуда не пойду…» У меня был прекрасный препарат, профессор готовил настойки. Он помогает справиться с разными проблемами. Обработала рану — через три дня она полностью затянулась.
— Что с машиной?
— Приобрел этот джип за месяц до этого у человека, связанного с ЦСКА. Сразу после покупки продал его. Подумал, что это несчастливая машина.
— Говорите — «как обычно, по носу».
— Нос у него весь перебит.
— Это ужасная боль.
— Фотография где-то лежит — все у него заклеено. Зато серьезных травм не было…
Поинтересовавшись у Гимаева о его уходе из ЦСКА много лет назад, стало понятно, что за этим событием скрывалась настоящая драма, как это часто случалось с хоккеистами того времени.
Позже мне удалось узнать все детали — и я был поражен сдержанностью прощания. ЦСКА одержал очередную победу в чемпионате. Сергей, полный энергии, прибыл в клуб для подготовки к новому сезону. И тут он услышал от Виктора Тихонова: «Что ты здесь делаешь?» Так он узнал, что его отчислили. Уехал, кажется, в Ленинград…
**
Я непременно посещу Химки, на кладбище. Мне почудится, будто я снова услышу его голос — «мастерюга»…
Неважно, кто бы ни повторял за Гимаевым, это словосочетание не звучало бы так, как у него. По-настоящему оно принадлежало только ему.
После ухода Гимаева хоккей стал значительно менее интересным. Полагаю, так считает не только я. Мне всегда казалось, что наш хоккей – это галерея ярких личностей, но с исчезновением одного из них образовалась пустота, которая не затягивается. Она и осталась пустотой.
Я стараюсь избавиться от этих мыслей, но чем настойчивее я это делаю, тем больнее осознавать приближение 70-летия Гимаева без него. Вместо того чтобы говорить с ним, я пишу вот это — «вспоминаю».
Решающее значение имеет послевкусие. У репортажей, созданных Гимаем, оно поистине необыкновенно — после каждого возникает ощущение собственной силы. Появляется больше энергии. Уверенность в том, что стоит жить эмоциями, становится неоспоримой. Это верный путь, это замечательно!
70 лет прошло без него — но его отголоски все равно звучат внутри каждого из нас, не стерлись, не исчезли. Семь лет прошло с тех пор, как мы перестали слышать его репортажи — а все еще ищешь знакомую фигуру взглядом в пресс-центрах, рядом с комментаторскими…
Его жизнь была прекрасной и насыщенной, наполненной яркими красками.
Только короткую.
